Наталия Вико - Шизофрения

Александра полулежала на кровати на подушках, принесенных Онуфриенко и как маленького ребенка убаюкивала руку, спеленатую гипсовой повязкой. Сашечка безмятежно спал на соседней кровати, порождая чувство зависти и желания растормошить его под любым предлогом. Но повода пока не было. В ярком свете луны, висевшей прямо в окне, все предметы в комнате приобрели мертвенно-бледный оттенок, и оттого Сашечка был похож на восковую копию самого себя.

«Какой насыщенный день, — грустно размышляла она, решив подвести итоги, чтобы отвлечься.. — Утром — медитация. Это — пожалуй, плюс… для исследования. На голодный желудок… что привело к… галлюцинации… в результате истощения организма. — Это — минус. Потом посещение пирамиды Хеопса, которая, как выяснилось, в древности носила романтичное название «Светочи». Почти плюс. Если не вспоминать немца, перекрывшего проход… Во всяком случае, не минус. Но тоже на голодный желудок. Категорический минус. Затем долгожданный обед и чудесный послеобеденный сон. Два плюса. Вечером снова человеческая еда — плюс, а потом беседа с Сашечкой на крыше дома Гуды под звездами напротив Сфинкса. Пожалуй, плюс, если не считать его дурацкий вопрос про семя Осириса. Итого, шесть — два. Хороший мог быть день, если бы какой-то идиот не надумал на ночь глядя помыть мраморный пол, превратив его в каток, о поверхность которого вдребезги разбились все плюсы?»! И вот теперь — рука в гипсе, на локте — ссадина, а на бедре — синяк под пластырем», — она попробовала устроить поудобнее руку, задыхавшуюся в гипсовом панцыре, и даже застонала, но уже не столько от боли, сколько от обиды. Воспоминания о поездке в больницу жгли память как свежий ожог. Костоправы в больнице потрудились на славу. Но она все стерпела. Ненормативная лексика, освоенная к концу учебы в институте, жгла язык, но проснувшаяся в ней «пионерка» устояла.

«Ненормативная лексика», — Александра даже улыбнулась, вспомнив свой первый практический опыт работы с неистребимым народным языком…

Тогда на субботнике им — второкурсникам поручили самую легкую, но весьма ответственную работу. Вручив каждому из студентов группы по тряпочке с содой, ее любимый преподаватель — милейший, дореволюционно-интеллигентный Николай Петрович огласил задание:

«Коллеги! — именно так он всегда обращался к студентам. — Задача на сегодня простая — пройтись по лекционной аудитории и стереть со столов нецензурные, матерные, я бы сказал, выражения. В том числе, на иностранных языках. Анатомические высказывания на латыни разрешаю оставлять. Шедевры типа «Миша любит Петю», — можно тоже не трогать. Любая любовь — чувство святое! — он покашлял. — И попрошу вас отнестись к сему благородному делу со всей ответственностью».

Не прошло и получаса, как она, первой выполнив задания, подошла к шефу и радостно сообщила, что работа закончена. Посему, разрешите откланяться! Откланяться не удалось. Профессор решил лично убедиться. Пройдя по рядам, изумленно воскликнул: «Голубушка, вы меня чрезвычайно удивили! Столь серьезная студентка и так безответственно подошли к заданию! Вы же ничего не стерли. Почти ничего, — уточнил он,чтобы быть объективным».

«Как!? Я!? Да как же так…» — она покраснела.

«Конечно. Вот, смотрите…» — словно боясь испачкаться, Николай Петрович ткнул пальцем в одну из надписей.

«А это — тоже мат?» — поинтересовалась она осторожно. Ей и правда было интересно. Она старательно стерла везде только два-три известных ей слова на русском и несколько на английском. Значения других начертанных на столах слов и эмоционально-окрашенных словосочетаний не поняла, потому что полноценное знакомство с русским национальным языком в детстве и отрочестве не состоялось. Так случилось, что одноклассники и жители их закрытого академического поселка на публике легко обходились без нецензурных выражений, заменяя их благозвучными литературными синонимами, а когда ей доводилось слышать мат в городе, просить пояснений у носителей народного языка и прохожих она не решалась.

Профессор с исследовательским интересом взглянул тогда на хорошенькую студентку. Такая стерильная чистота показалась невероятной.

«Шутить изволите, голубушка? Нельзя жить в обществе и быть свободной от… языка общества, — с отеческой заботой в голосе переиначил он известное высказывание. — Хотя, если задуматься, во всем написанном, — он обвел рукой крышки столов, — имеется скрытая горькая правда: стоит увидеть, какой язык используется — и станет ясно, какой мир строит и проповедует данный человек. Нет ничего более разрушительного, чем разнузданная и неконтролируемая языковая форма. Отсюда — проблема поражения сознания. Особенно детей и подростков. Так-то, голубушка», — с грустным выражением на лице профессор покинул аудиторию.