Наталия Вико - Шизофрения

«Как „кот ученый“, — насмешливо отметила Александра. — Не хватает только дуба и золотой цепи».

— …Есть такой исследователь, ну, вам не так важно, как его зовут, но я скажу — Манфред Димке, так вот, этот ученый многие годы посвятил изучению этих сил. То, что вход в пирамиду Хеопса расположен именно с этой стороны, отнюдь не случайно… — Онуфриенко озабоченно посмотрел на приближающуюся группу туристов.

«Как быстро закончился леденец», — подумала неблагодарная слушательница, облизывая губы, еще хранившие свежий мятный вкус.

— …именно эта часть пирамиды наиболее благоприятна для аккумулирования энергии. Категорически не советую останавливаться на углах пирамид, особенно — вон там, на северо-восточном углу. Крайне неблагоприятное место!

— Без вас, Александр, ни одного шага никуда! — пообещала она и подумала, что надо бы непременно туда сходить.

— А теперь — идем вовнутрь! — заторопился «ученый кот», намереваясь опередить группу туристов, растянувшихся в длинную цепочку и оттого похожих на целеустремленных муравьев, спешащих освоить заброшенный муравейник.

У входа в пирамиду два охранника в серых галабеях, проверявшие билеты, гостеприимно приветствовали ранних посетителей. Их радость была такой искренней, что Александра даже насторожилась. Так радуются, когда заманивают. Войдя в пирамиду вслед за Онуфриенко и сделав несколько шагов по достаточно просторному ходу, она нерешительно остановилась около узкого низкого коридора, в который предстояло пройти.

— Идемте, что же вы? — обернулся к ней спутник.

— Предупреждаю! У меня клаустрофобия! — заявила она на всякий случай, с опаской заглядывая в сумрачный проход.

— Идемте, идемте, не задерживайте движение, сзади вас группа японцев торопится пролезть, — настойчиво сказал Онуфриенко.

— А далеко надо идти? — поинтересовалась она, хотя любой ответ проводника не имел значения. Идти все равно пришлось бы.

— Всего-то три коридорчика, — небрежно пояснил тот.

Вошли в проход с деревянным настилом на полу. Идти можно было только, согнувшись пополам на полусогнутых ногах. Сделав несколько шагов, она вспомнила, как называется этот способ передвижения — «в три погибели». «Первый коридор — погибель первая», — поняла она, с трудом поспевая за спиной Онуфриенко. Вернуться было невозможно — за спиной уже слышался гомон неутомимых японцев. Воздуха не хватало. Сдавило дыхание. Хотелось распрямить занывшую спину, и от осознания невозможности распрямить, хотелось еще сильнее. Казалось, многотысячетонная каменная масса над головой стремится сплющить любопытных людишек, пытающихся узнать то, что знать им не дано.

— Японцам хорошо, им почти сгибаться не надо, — пробурчала Александра вслед спине.

— Сюда немцы тоже ходят, — невозмутимо успокоил ее Онуфриенко.

— Послушайте, Александр, может, я как-то все же вернусь, а? — затосковала она. — У меня ведь правда клаустрофобия… я в лифтах ездить не могу, и… замкнутые пространства для меня… просто караул. Сейчас рухну и перекрою дорогу вашим любимым японцам.

— Соберитесь, Александра! — бодрым голосом сказал он. — И поменьше разговаривайте. Впереди Большая Галерея. Там будет легче. Вы, кстати, в Киево-Печерской Лавре были? В подземном склепе на могиле Ильи Муромца?

— Нет, — выдохнула она.

— И не ходите. Там еще тяжелее, — обнадежил проводник.

Наконец, вынырнули из узкого прохода в пространство, где можно было распрямиться.

— Далеко еще? — демонстративно потирая поясницу, спросила она.

— Галерею пройдем — и считайте, пришли. У вас все получится! — его оптимизм был неиссякаем.

«Слава Богу, не похлопал по плечу и не сказал „Жми, деточка!“, как говаривал отец, когда хотел вдохновить на учебные подвиги в школе и институте», — подумала она. Делать после такой фразы уже ничего не хотелось.

— Все, что мне было нужно — я уже поняла, — снова намекнула она, стараясь отдышаться.

— Александра, смешно! Всего-то осталось пройти через Большую Галерею и еще чуть-чуть… Здесь идти-то всего ничего! — Онуфриенко прижался к перилам, пропустил ее вперед и легонько подтолкнул в спину.

— Говорю же — у меня клаустрофобия! — слабо сопротивлялась мученица, облизывая вдруг пересохшие губы. — Это с рождения… я семимесячная родилась… кислородное голодание… маме кесарево делали… — с трудом проговорила она, нехотя двигаясь вперед. — Это по Грофу — перинатальная матрица…

— Какая еще «Матрица»? Причем здесь этот дурацкий фильм? — донеслось сзади.