Стояла дикая августовская жара. Пшеница вся выгорела. Убирать нечего, но все-таки вручную заставляют подбирать ее остатки. Солнце так печет, что, кажется, прожаривает насквозь. И ни глотка воды. Баскарма, то есть председатель, не распорядился, чтобы ее подвезли. А потому пьем из лужи, которая как-то сохранилась. К вечеру, когда солнце садится, ложимся в кустах, не в силах подняться. И тут появляется он, «главнокомандующий». Перемежая казахскую речь русским матом, гарцуя на серой в яблоках лошади, щелкает кнутом, гонит снова в поле. И тогда впервые в жизни я поднявшись, возвращаю ему его матерщину.
Он тут же убирается. Девчонки в восторге. Весь десятый класс, посмеиваясь, вспоминают этот инцидент. На третий день — без воды и пищи — все в жару уезжаем из колхоза: машина пришла из города за зерном. Нас сваливают поверх зерна, как бревна.
В ноябре сорок седьмого мне исполняется шестнадцать. Предстоит получать паспорт. Нужно решать, что написать в пятом пункте, в графе «национальность». В моей метрике национальность отца и матери не указана. Писать «немка» не могу и не желаю: отец никогда не был немцем. «Русская» — мне не дадут. Беру мамину национальность, и с ней шагаю всю жизнь — до последних лет, пока из паспортов не убирают этот пункт.
Написав в паспорте «еврейка», естественно, задумываюсь, кто же такие евреи, почему их ненавидят, почему в стране антисемитизм, почему Гитлер уничтожал евреев в газовых камерах. Спрашиваю об этом отца.
Существует, говорит отец, простая, но очень вредная мысль, что в твоих бедах виноват кто-то. Считать так — неразумно и вредно: в исторических несчастьях почти всегда виноваты сами люди любого племени, а мысль, что виноват кто-то другой, разрушительна. И потом, если начать разбираться, эта мысль всегда оказывается неправдой. Очень мудро на сей счет сказал польский поэт Юлиан Тувим: я делю поляков, как и евреев, как людей любой национальности, на умных и глупых, на честных и бесчестных, на обидчиков и обиженных, на достойных и недостойных. Я делю людей на антисемитов и фашистов, ибо антисемитизм — международный язык фашизма.
Ненавижу, не приемлю фанатизм, эту иступленную религиозность, нетерпимость к чужим взглядам, граничащую с изуверством. Фанатик — ходячий восклицательный знак, не ценящий чужой жизни. Он не понимает заповеди — не причиняй зла и боли ближнему. Всегда при столкновении своих и чужих интересов не может пойти на уступки, на компромисс. Из-за фанатиков начинаются войны. Фанатиками становятся люди, полные кровожадности. Примеры знаем…
Недавно ходила в синагогу — подать поминовение о маме. Заодно задала вопрос ребе: кто я по национальности, и как мне быть похороненной. Мудрый ребе ответил: «Живите сто лет, но, если ваша мама была еврейкой, значит, и вы еврейка. Тысячу лет закон определяет национальность только по матери. Живите сто лет…» Так ответил мудрый ребе, и я ушла с благодатью в душе.
Я не похожа на еврейку, у меня славянская внешность, а потому часто слышала и слышу жалобы на то, какие евреи сволочи. В ответ иногда ругаюсь, пытаясь что-то доказать, а в основном молча проглатываю. Это плохо. И все-таки, все-таки, как и поэт, верю:
Когда б я родился в Германии в том же году,
Когда б я родился в любой европейской стране —
Во Франции, в Австрии, в Польше, — давно бы в аду
Я газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне,
Но мне повезло — я родился в России, такой,
Сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня,
Бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой,
Кромешной — и выжить был все-таки шанс у меня.
За пятнадцать лет пребывания в ссылке отец написал двадцать писем Сталину. В них, с документами в руках, доказывал, что крещен в римско-католическом костеле Уфы, что восприемниками были поляки Малиновские, приводил показания стариков-соседей о том, что семья являлась польской. Писал, что произошла ошибка и неизвестно, за что он и его близкие страдают. Ответа ни разу не было. Потом понял: письма перехватывают органы на почте или в почтовом вагоне. Они никуда не уходят. Таков был приказ, такова была власть.
Была ли в стране хоть какая-то справедливость? Конечно, нет. Советская власть всегда была сволочной: у одних она отнимала, другим давала. Перераспределяла? Черта с два! Тех, кому давала, делала своими сатрапами.
Боже! В какие только бессмысленные положения ставила она людей! Уж не говорю о сталинских лагерях, ссылках и застенках. Даже сильные мира сего попадали в подлые ситуации. Когда спрашивала отца, что такое коммунизм, он отвечал: болезнь духа, и болезнь эта носит, к сожалению, не локальный характер.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу