Дина Рубина - Озябшие странники

А я?

Я в своих странствиях — как праздных, так и «коммерческих», всегда в уме слегка прикидываю на себя страну — могла бы здесь жить? И каждый раз выходит — нет, не очень… Да нет, совсем не смогла бы… Хотя иные красоты, иные пейзажи, иные детали очень пленяют…

И вот я думаю — а может, я уже израильтянка? Похоже, так… Хотя бы потому, что не выношу звука льющейся без пользы воды.

Семь лет — как время-то бежит, страшно подумать! — семь лет я здесь обливаюсь потом с апреля по октябрь, с октября же по апрель трясусь в промозглой сырости, свитера сушу на переносной батарее.

А в Россию — ни ногой. Года четыре назад, правда, сунулась было на недельку, в составе израильской делегации на Международную книжную ярмарку, но в панике бежала: я, как выяснилось, забыла размеры государства, обалдела от ширины улиц, высоты зданий и деревьев. К тому же друзья задавали идиотские вопросы — правда ли, что я в субботу не езжу на машине? — тоном, в котором слышался деликатный ужас.

Кроме того, на ярмарке, в израильский павильон, где я должна была с утра до вечера отвечать на вопросы граждан, забредало немало сумасшедших и самых разнообразных чудиков.

Один, с папочкой под мышкой — военная выправка, — строго спросил:

— Вы где живете?

— В Иерусалиме.

— Ага! — воскликнул он деловито, вынимая папочку. — Очень хорошо. У меня к вам поручение. Я кадровый военный, всю жизнь пишу детские стихи. Вот тут двадцать семь стихотворений, итог творческого труда моей жизни. Вы передадите в издательство, чтоб они там перевели эти стихи на санскрит.

— Вам, по-видимому, не сюда, а в соседний павильон, — сказала я. — В Израиле говорят на иврите.

— Это неважно! — ответил детский военный поэт. — Я и имел в виду этот… ну, туземный их язык. Хочется быть полезным своей стране.

…Другой тип, сдержанно-агрессивный, с белым бобриком на затылке, аккуратно подкрался ко мне сзади, тихо спросил, указывая на еврейский календарь в руке:

— Скажите, пожалуйста, вот это — что значит?

— Это календарь, — ответила я доброжелательно. — Еврейское летоисчисление.

— Нет, вот это. — В его голосе слышался азарт, вкрадчивый восторг и сжатая в пружину ненависть. — Вот эта дата: пять тысяч семьсот пятьдесят третий год. Что это значит?

Я взглянула ему в глаза. Сразу все вспомнила, от чего уже отвыкла: остановку троллейбуса на улице Милашенкова, всю обклеенную воззваниями «Памяти», газетенку «Пульс Тушино», чугунные лица таможенников в Шереметьеве.

— Это значит, — сказала я вежливо, — что мы себя помним пять тысяч семьсот пятьдесят три года, а вы себя — только тысяча девятьсот девяносто три… И то — не вы, а Европа, и опять-таки не без нашего участия.

И — мысленно — сама от себя отшатнулась, будто со стороны услышала свой голос: «вы», «мы»… Это я-то, пишущая, думающая, дышащая по-русски!.. Казалось: проведу рукой по грудной клетке и нащупаю шов, грубый, незарубцевавшийся, коллоидный безобразный шов на моем, рассеченном надвое, естестве…

Словом, в тот раз из Москвы я бежала, как Наполеон в снегу — увязая по колено, по пояс в своих обидах, неутоленной горечи, отчужденная, неприкаянная — и не прислоненная ни к кому, ни к чему.

(Собственно, чувство как для еврея, так и для писателя привычное).

Ну и вот, спустя четыре года звонят из одного серьезного учреждения, предлагают на этот раз поехать выступать в Россию и Украину, как обычно я разъезжаю по другим странам.

Я задумалась, честно говоря. По другим-то странам я разъезжаю, как офеня — с котомками, груженными книгами, пользуясь полной и абсолютной свободой слова — как печатного, так и непечатного.

Хоть и сама себя оплатчик, зато сама себе ответчик, сама себе хозяин, сама себе бурлак. Как говорится — «не мята, не клята…».

А тут — кто их знает, стелют-то мягко… Только не люблю я все эти государственные конторы независимо от страны проживания.

Пока раздумывала — ко мне прицепилась Кларочка Эльберт, директор Иерусалимской русской библиотеки. Мась, говорит, возьми меня с собой. Я тебя не обременю, я тебя слушаться буду. Мы, говорит, там с тобой прорву дел провернем!