Дина Рубина - Озябшие странники

Но Боря безутешен, безутешен. К тому же он немедленно придумывает себе какую-то вину, за которую высшие силы отобрали у него возможность молиться по-человечески, то есть по всем правилам ортодоксального иудаизма. Он уже видит во всем грозное предупреждение, руку провидения и еще черт-те чьи грозные конечности и черт-те какие по отношению к нам намерения.

— Знаешь что, — говорю я решительно, — взгляни, в конце концов, на дело иначе: представь себе несчастных арабов-палестинцев, бежавших из проклятого Израиля от проклятых евреев в культурную европейскую страну с тем, чтобы спокойно обворовывать культурных туристов. Здесь они видят двух приличных на вид людей, крадут приличную на вид сумку, прилагая к этому весь свой талант и вдохновение, подвергая, между прочим, себя опасности. Убегают с этой сумкой в укромное убежище, открывают ее… — и что видят?!

— Что? — переспросил Боря, впервые испытывая интерес к моим доводам.

— Молитвенные принадлежности религиозного еврея!

И все-таки, несмотря на огорчительную первую встречу, Рим пробился к нам, вернее, мы к нему пробились, к Риму, — теплому, шумному, охристо-терракотово-обшарпанному. К уютному городу, над которым раскинуты зонты гигантских пиний.

Рим — это мягкая теплая воздушная среда, с треском разрываемая проносящимися мотоциклистами. Вообще поначалу казалось, что Рим — это прежде всего бешеная целеустремленность римской мотоциклистки. Когда по трое, по пятеро они с грохотом и ревом вылетают роем из-за угла прямо на тебя, понимаешь, что проклинаемые тобой израильские водители — просто питомцы духовной семинарии.

О, римские уличные сценки, например — регулировщик возле Ватикана. Толстенький, молодцеватый, в твердой большой фуражке, он время от времени брал в рот свисток и указывал обеими руками — проезжайте, проезжайте! — подметающим движением. Высвистывал ритмично и весело.

Или два молодых человека в окрестностях Колизея, в костюмах римских легионеров. Они прогуливались, зазывая туристов сфотографироваться на память. Бряцали мечи у пояса, с задниц свисала бахрома коротких туник. Они беседовали, скрестив на груди мускулистые руки, слегка отставив могучие ноги с комковатыми икрами гладиаторов. И вообще, красивы были оба, как боги. На обратном пути мы видели, как они сидели за столиком ближайшей траттории и устало завтракали йогуртом и булочками… Бутафорские копья были прислонены к соседнему пластиковому стулу.

О, римские священники в твердых воротничках, о, монахини в голубовато-серых одеяниях… О, замшевая обшарпанность домов еврейского квартала на берегу Тибра…

Кстати, о евреях.

По моим беглым, но цепким наблюдениям, население Италии по своему национальному составу таково: треть итальянцев — евреи. Смотришь на такого и понимаешь, что никем другим, кроме как евреем, этот человек быть не может.

Вторая треть — люди, подозрительно похожие на евреев. Смотришь и думаешь — это, вероятно, итальянец. Но вполне бы мог быть евреем.

Наконец, последняя треть — совершенно непохожие на евреев люди. Смотришь и думаешь — вряд ли это итальянец. Скорее всего, японский турист.

Японских туристов по всей Европе столько, что иногда кажется — летом Япония остается безлюдной. Они, как птицы, совершают сезонные перелеты. В гостиницах — японцы, в музеях — несметные полчища бегущих куда-то с фотоаппаратами, видеокамерами и путеводителями в руках японцев, в парках — лежбища японцев… В церквях — отряды вежливо благоговеющих японцев… Так и слышится щебет отовсюду: «Брунеллески, Брунеллески!»

Одной старой японке я уступила место на бархатной кушетке в музее виллы Дория Памфилия. Она благодарно закивала, заулыбалась. Ну, думаю, вернется в свой Токио, будет рассказывать: «Эти итальянцы такие вежливые!»

Гордый город Флоренция был следующим в нашем маршруте и так отличался от величественно-жуликоватого Рима, как трезвый и суровый буржуа отличается от спившегося дворянина. Только так, меняя на всем скаку города, понимаешь, насколько Италия разнообразна.

Флорентийские святые на фресках и картинах, с этими запущенными пропеллерами над головами, с лицами ремесленников из цеха суконщиков, коралловая черепица флорентийских домов, зеленые ставни, ущелья улиц — сдержанность, достоинство, закрытость. В воздушной среде все суровее и жестче, чем в Риме. Город лежит в долине, окруженный горами.

Словом, северное сдержанное достоинство… Благопристойность…