— Неужто опять Бейнон? Ты меня прямо преследуешь. Только не говори, что ты прикатил сюда за мной из Кросс-Хэндса.
— Я получил работу на перегонном заводе, мистер Джонс. Вчера вижу, вы идете мимо, вот я и подумал, хорошо бы нам опять встретиться да потолковать.
— А что это у тебя с лицом, Бейнон? Оно совсем другое. Тебя просто не узнать.
— Это зубы, мистер Джонс. Мне вставили зубы. Оттого и лицо не такое тощее. Моя подружка меня заставила.
— Подружка, вот как?
— У нее родители итальянцы. У них тут кафе. Ее папаша обещал принять меня в дело, когда мы поженимся. И мопед у меня есть.
— В общем, я смотрю, ты стал на ноги. Совсем не то, что раньше, на «Новой мельнице», а?
— Это точно, мистер Джонс. Да ведь стоит попасть в колею, так уж не свернешь. Вот в чем беда. Никак не свернешь.
— Но ты-то свернул, Бейнон. Та жизнь была совсем не подходящая для молодого парнишки. Все один да один. Это очень нездорово.
— Я видел, вы проходили мимо кафе, мистер Джонс. Несколько раз видел. Хотел с вами заговорить, да не решался. Все откладывал.
— А почему, собственно? Пусть у нас и было с тобой два-три не очень приятных разговора — что из этого?
— Мне надо бы вам кой-что сказать, да только не знаю, как вы к этому отнесетесь. Я прямо извелся. По ночам не сплю.
— Ну, что еще ты затеял, Бейнон? Выкладывай.
— Я не про то, что я сделал, мистер Джонс. А про то, чего не сделал. Это насчет Ивена Оуэна.
— Почему-то я так и подумал. Ну, что там у тебя?
— Не больно я верю, что он умер.
— Если вспомнить твои показания, странно мне слышать такие слова.
— Может, он и умер. Я не говорю, что нет. А может, и не умер. Сам не знаю. Только лежу иногда ночью и думаю про Брона Оуэна — как он гам в Нортфилдсе?
— Сдается мне, это похоже на угрызения совести.
— Его там долго продержат, мистер Джонс?
— Лет тридцать. Наверно, до самой смерти.
— Я думал, за убийство теперь дают десять лет.
— Это если преступник — нормальный человек. А Оуэн — сумасшедший.
— И его никак не отпустят раньше?
— Мало вероятно.
— Долго-то как… Тридцать лет… даже представить невозможно, правда?
— Да, трудно представить, — согласился Джонс.
— Жуть. Прямо жуть. Тридцать лет. И не хочешь, а пожалеешь.
— Жалостью ему не поможешь, Бейнон. Надо полагать, тогда ты не соврал, что видел, как Брон Оуэн ударил брата?
— Честное слово, видел, мистер Джонс. Но я не сказал, что видел, как Брон его убил. Этого я не сказал. Я не знаю наверняка, что он умер. Потому я и хотел с вами поговорить.
— С точки зрения закона он умер. Вдова унаследовала его имущество, а брата посадили в Нортфилдс за убийство. Что тут еще скажешь!
— Мистер Джонс, мне кажется, я его видел на другое утро после той ночи, когда считается, что брат убил его.
В глухой стене по соседству отворилась дверь, выпустив наружу тусклый луч света и плач младенца.
— Давай-ка пройдемся, — сказал Джонс.
Улица кончалась узким проемом в стене, сквозь него виднелось ночное небо над портом, как всегда отливавшее розовым. В этом воспаленном мареве беспрерывно ныли и дребезжали подъемные краны. Плыли вверх и вниз грузы, хохотали хмельные матросы, гремела музыка — и вдруг все смолкало.
— А почему ты думаешь, что видел Ивена Оуэна?
— Уж не знаю, кто бы еще это мог быть.
— Где это было?
— У дубовой рощи на Пен-Гофе. После того, что случилось на «Новой мельнице», не захотел я там оставаться. Собрал вещички, запер свою будку и пошел напрямик, через Соубридж, к Робертсу, думал, может, у него найдется для меня работа. А когда подходил к дубовой роще, мне показалось, вроде в четверти мили впереди идет мистер Оуэн.
— Так ты видел его или не видел?
— Это был он, мистер Джонс, или уж его призрак.
— А ты, надо полагать, веришь в призраки.
— В Феррипорте — нет, не верю. А на Пен-Гофе верю.
Джонс склонен был согласиться с подобным подходом к потусторонним явлениям.
— Из-за тумана было толком не разглядеть, а все-таки не мог я обознаться. Он вошел в лес, и уж больше я его не видел.
— В это время ты был уже на земле Робертса, так?
— Вроде так, мистер Джонс. Наверняка не скажешь. Там ведь никаких примет нету.
— Одного не пойму, — сказал Джонс, — что же ты до сих пор молчал?
— Я начал было говорить сержанту Бродбенту, да он и слушать не стал.
— И притом ты не слишком огорчался, что Брон Оуэн попал в такую переделку, а?
— Он мне не больно по душе, мистер Джонс. Но это одна сторона, а чтоб его на тридцать лет засадили, такого я вовсе не хотел.
Читать дальше