Йордан Радичков - Избранное

— Ребенок у него был, — сказал наконец Шушуев. — Ребенок у него был от беспамятной монахини, родился он здесь, внизу, отобрали его у горемычной, чтоб отдать на усыновление, но усыновил его кто или так он и сгинул, про то один господь знает! У ней памяти-то нет, но про усыновление что-то у нее застряло в голове, вот она временами что ни встретит, все хочет усыновить… Коли бог милостив, прибрал бы он лучше несчастных рабов своих!

Леса вокруг, наполовину погруженные в тень, были неподвижны и безмолвны. Погрузились в молчание и мужчины. Йона курил, сидя вполоборота к тропинке, и увидел, как на ней появилась тощая, костлявая, с горящими глазами монастырская собака. Ее спустили с цепи. Шушуев швырнул в нее камнем, крикнул: «Пшла!», и глаза собаки загорелись еще ярче. Тогда Шушуев начал ее подзывать, но собака стала как вкопанная, и только горящие ее глаза следили за мужиками.

Оставив позади церковку с убогой преисподней, они вышли на ровное плато. Собака на почтительном расстоянии бежала за ними, тощая, костлявая, взъерошенная собака с горящим взглядом. Она провожала их, когда они шли по Моисееву заказнику, мимо заброшенных пастушьих шалашей, она, как дух, следовала за ними, и, когда они вошли в сырой, полный подвижных теней дол Усое, и родственник Йоны прошел по тропинке вперед, он боялся идти последним. В конце дола они услышали подземный вой, доносящийся из собачьей могилы, собака тоже услышала этот вой, рывком обогнала их, и они увидели, как она, все ускоряя бег, несется подобно духу и стремительно исчезает в разверстой пасти собачьей могилы.

Страшное рычание раздалось внизу, Йона и его родственник перекрестились. «Нашла свою погибель!» — сказал Йона, и в этот миг перед его глазами заиграло всеми красками милое и приветливое пекло, нарисованное в скальном монастырьке Разбойна. «Вот кабы туда попасть!» — подумал он, таясь попутчиков.

Перед ними дымила своими трубами деревня, женщины Старопатицы растапливали очаги.

Бродя по жизни, я записываю рассказы очевидцев, разговариваю с разными людьми, прохожу через их праздники и будни, стараюсь разгадать их и всегда держу ухо востро, чтобы какое-нибудь минутное чувство или слабость не подвели и не обманули меня. Давно уже начал я бродить по миру Старопатицы, Балатина, Овчаги и Софрониева, деревушек и выселок, разбросанных между этими селами, и кажется мне, что эти селения и горстка их жизни будто выпали и рассыпались из телеги господа бога. Кого куда вытрясло, тот оттуда и смотрит на божий мир: один повернут лицом к топографическим вышкам, другие повернуты к рекам, третьи — к туманным, заповедным Моисееву заказнику и долу Усое, четвертые уставились одним глазом на деревянный крюк, готовые, если понадобится, услужить каждому. Зеленый кукурузный початок, олень, бегущий по настенному коврику, усталый кентавр у дерева, ребенок, который касается кизиловой веточкой белого холмика над могилой матери, Мокрый Валах, напуганный атомными могильниками — как бы не выглянул оттуда атомный вампир или леший… волшебная дурман-трава… безумный человек с грибом-дождевиком… незнакомец, который пришел ниоткуда.

Ну и что? Выходит, каждый по-своему смотрит на этот мир и по-своему толкует его! Я бы не сказал, что в этом есть мистика, я бы скорее сказал, что в этом высыпавшемся из божьей телеги мире есть нечто большее, чем сам мир. Я считаю, что и каждый человек больше нашего представления о нем, как и лицо каждого человека, как и лицо самой земли.

Никому еще пока не удалось обрисовать лицо земли: мы можем лишь наметить кое-какие его черты. Я бы даже сказал, что это не черты, а скорее морщины на лице земли. Если мы кое-где ухватим намек на улыбку, это будет, по-моему, прекрасно. А если ощутим на себе пристальный взгляд земли, будет еще прекраснее! Вот о чем размышляю я, когда перебираю всевозможные случаи из моей жизни. Я медленно листаю их, как листают старинную книгу, прочитываю в них далеко не все и, листая эти давние воспоминания, спрашиваю себя: отбрасывая прастарый Моисеев заказник, не создаем ли мы новый Моисеев заказник?

Мне вспоминается:

На рассвете вижу я тщедушного человечка в меховой безрукавке, вижу, как он сражается с трепещущим в сумеречном свете тополем. Тополь слегка накренился, словно хотел прислониться к чему-то или кому-то, но вокруг него было пустое пространство, и тополь стоял одиноко, вызывая сочувствие и грусть.

Тополь — дерево робкое и уступчивое, и, когда он стоит одиноко на болоте или где-нибудь у реки, он пробуждает в нас сострадание. Дуб, даже одинокий, гордо возвышается посреди равнины, богатырски стоит на земле, могучий в своем одиночестве; черный терновник сидит, как пес на задних лапах, выставив во все стороны колючки, дерзкий и дикий, поэтому человек или животное, если случится пройти мимо, стараются держаться от него подальше. А вот тополь беззащитен, когда остается посреди поля один, и, как вдовец, печален…