Йордан Радичков - Избранное

Плеск воды под ним тоже его успокаивал, а в первые месяцы вода казалась ему враждебным, диким зверем, упершимся боками в самый его дом. Солнце передвигало свой светлый остров по голубому небесному озеру и отмеряло по нему длину дня; каждый день солнце добиралось до мрака этого дня. Иван Ефрейторов оставил остров и двигался к своему континенту, глядя на дым, поднимавшийся над его трубой.

Недалекий вой заставил его обернуться. Вой это, или в воздухе взмахнули невидимой веревкой и потом провели ею по самой поверхности воды? Он посмотрел назад. Там, в конце следа, оставленного на воде плывущими лошадьми, на самом берегу острова, сидел пес. Задрав морду вверх, он выл.

— Сивый! Сивый! — закричал крестьянин.

Пес оборвал нить своего воя, бегло взглянул на него и снова задрал морду; завязал нить в том самом месте, где она была оборвана, и потянул ее дальше.

— Сивый! Сивый! На! На! Сивый!

Лошади неспокойно прядали ушами.

Иван Ефрейторов внезапно увидел перед собой застреленную каракачанскую собаку: она лежала, оскалившись, с остекленевшими глазами, среди остекленевшей росы. «А вдруг она была бешеная?» — мелькнуло у него в голове. Тогда она могла укусить и его пса, и тот тоже взбесился! Хотя вода плескалась у его тела, он почувствовал, как его обдало жаром, под кепкой проступил пот. Он оглянулся, чтобы увериться: пес по-прежнему сидит на берегу, задрав морду вверх. Не дай бог, если он бросится в воду и поплывет за лошадьми.

Иван Ефрейторов отвязал ружье с лошадиной спины, отыскал полную гильзу и, продув ствол, зарядил ружье. Теперь он оглядывался назад уже спокойнее. Может, пес и вправду взбесился, но, если он поплывет за лошадьми, одного выстрела будет достаточно, чтобы укротить его на воде.

Обернувшись еще раз, он увидел, что пес бежит от берега в глубь острова. Пес озирался на бегу, чтобы взглянуть на лошадей и на человека, и бежал дальше. Кусты закрыли его, и воя больше не было слышно. Иван Ефрейторов снял кепку и зачерпнул воды, чтобы смочить лоб. Остров за его спиной становился все меньше.

Страх отступил, обмякнув на лошадиных ушах. Вокруг слышалось только слабое журчание вспарываемой воды; журчание это усыпляло, но в то же время и рассказывало о чем-то, что творилось в самой воде или на дне воды. Иван Ефрейторов посмотрел вниз. Он видел укороченные ноги лошадей и еще ниже синеву и зелень, каких никогда не увидишь на берегу. А еще ниже…

Еще ниже вода становилась бездонной, как бездонно небо.

Но Иван Ефрейторов знал, что вода не бездонна. Каждый раз, когда он плыл здесь с лошадьми, он смотрел вниз, пытаясь увидеть дно, пытаясь проникнуть взглядом во что-то существовавшее очень давно и упавшее на самое дно времени — так падающие звезды остаются на дне неба. Ему хотелось увидеть утонувшие остатки деревни, ее улицы, ее поляны.

Он вспоминал, как рушили дома, разбивали их ломами, чтобы расчистить место для воды. Вода надвигалась на этот раз не со стороны Черказских гор, она надвигалась снизу, и пока ее сдерживала бетонная перемычка. Она поднималась медленно, наползала, спокойная, неотвратимая, разливалась, поглотила дорогу, поглотила огороды, хлынула на улицы, а крестьяне рушили свои дома, женщины раскапывали могилы и складывали останки в ящики, чтобы забрать их с собой. Вода наступала и наступала, без шума, без треска, тихо, почти на цыпочках, даже и шепота не слышалось, и овладевала развалинами.

Лошади, потеряв свои конюшни, в последнюю ночь сбежали на остров, торчавший над потопом, — зеленую кротовью пору, окруженную водой. Животные не хотят отсюда уходить, глядите, вон они, на острове, слышите, как они ржут! Лошади оказались умнее своих хозяев, они не хотят уходить, они укрылись на острове… Но и хозяева были не так глупы. Сколотили на берегу огромный плот, и крестьяне, никогда не строившие плотов и никогда на них не плававшие, двинулись по воде к острову. Пока шесты доставали до дна, плот, хоть и неуклюже, все-таки двигался, но дно исчезло, и Иван Ефрейторов, который пришел поглядеть на это зрелище, увидел, как плот завертело и он поплыл в другую сторону, подхваченный, наверное, незнакомыми и невидимыми течениями. Поднялся крик, что нужны весла, с берега стали бросать на плот лопаты, и с их помощью мужики подогнали плот к острову. До обеда над всей водной поверхностью разносилось конское ржание, и всех лошадей перевезли на сушу. Первый раз было очень трудно, второй раз кто-то догадался впрячь в плот оставшихся лошадей, мужики забрались на плот и так вернулись на берег. На берегу лошадей растерли сеном, запрягли их в телеги и уехали, махая шапками Ивану Ефрейторову и двум другим крестьянам, оставшимся вместе с ним. Бабы плакали и прижимали к себе ящики с останками, вырытыми из могил.