Кэтрин Вебб - Наследство

Генри швырнул свои сэндвичи через кусты. Собаки моментально вскочили, но, учуяв бисквиты, не стали лаять. Они моментально слопали бисквиты вместе с горчицей. Я затаила дыхание. Мысленно я взывала: Генри!

Дикси издала отрывистый звук, будто кашлянула, потом чихнула, положила морду на лапу, а второй лапой начала неистово ее тереть. Скосив глаза к носу, она чихала, трясла головой, скулила. Генри прикусил пальцы, глаза у него сияли, лучились весельем. Он прямо весь светился. Дедушка Флаг проснулся и тихонько успокаивал собак. Поглаживая Дикси, он внимательно всматривался в ее морду, а она шумно дышала и отфыркивалась. Файвер отбежал в сторону, и его вырвало мерзкой желто-зеленой гадостью. Генри, зажимая рот кулаком, всхлипывал от смеха. Я корчилась от жалости к собакам, от чувства вины. Я хотела вскочить и закричать: Это не я! Я хотела исчезнуть, броситься со всех ног к дому, но осталась сидеть на корточках, покачиваясь, уткнув лицо в колени.

Но самое ужасное случилось, когда мне наконец было позволено встать и уйти оттуда. Меня ущипнули за руку, чтобы я поднялась, и не прошли мы и двадцати шагов, как появились Динни и Бет. Джинсы у обоих были мокрыми от росы, у Бет в волосах застрял зеленый листик.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила Бет.

Генри мрачно зыркнул на нее.

— Ничем, — ответил он. Ему удалось все свое презрение вложить в одно слово.

— Эрика? — Сестра серьезно смотрела на меня, пытаясь понять, как я могла оказаться здесь с Генри и почему у меня виноватый вид. Как будто я их предала. Но где же были вы, почему без меня? — хотелось выкрикнуть мне. Это они бросили меня. Генри смерил меня хмурым взглядом и дал тычка.

— Ничем, — солгала я.

До вечера я ходила надувшись и молчала. А на другой день, увидев Динни, я не могла поднять на него глаз. Я понимала, что он понял. И все из-за загадок Генри.

— Рик? Ну мы идем? — Голова Эдди возникает в двери спальни, где я затаилась, задумавшись. Всматриваюсь в туманное стекло, в белый мир за ним. Крохотные кристаллики по углам, перистые и совершенные.

— Мороз, обряд свершая тайный, ее развесит цепью тихих льдинок, сияющих под тихою луной, — цитирую я.

— Это что?

— Кольридж. Конечно, Эдди, идем. Дай мне пять секунд на сборы.

— Раз-два-три-четыре-пять.

— Ха, ха. Беги, я скоро спущусь… ну, не идти же мне в ночной рубашке. — Чуть раньше я отворила дверь Максвеллу именно в таком вызывающем наряде.

— По крайней мере, не сегодня, — соглашается Эдди, отступая. — В такую холодину и пингвин задницу отморозит.

— Это очаровательно, друг мой, — кричу я.

Мороз перекрасил деревья в белое. Мир стал другим — ломкий мир-альбинос, где белизна и переливчато-голубые тона пришли на смену мертвой серости и коричневому унынию. Дом изменился, обновился: это больше не призрак и не труп того места, которое я помню. Я и сама сегодня излучаю оптимизм. Трудно было бы чувствовать себя иначе. После стольких пасмурных дней небо наконец очистилось, и кажется, что это навсегда. Такой простор открылся там, в вышине, что голова идет кругом. А Бет сказала, что пойдет с нами, — вот какой замечательный сегодня день.

Когда я сообщила ей, что здесь Динни, она замерла. В первый момент мне стало страшно. Показалось, что она не дышит. Будто кровь в ее венах застыла, будто перестало биться сердце — настолько она была неподвижна. Тянулась долгая, мучительная минута, я ждала, смотрела на сестру и пыталась угадать, что за этим последует. Бет посмотрела в сторону и кончиком языка облизала нижнюю губу.

— Мы, наверное, стали чужими, — выговорила она и медленно вышла из кухни. Она не спросила, откуда я это знаю, как он выглядит, что делает здесь. А я почувствовала, что не имею ничего против. Мне скорее нравилось держать это при себе. Хранить сказанные им слова только для себя, владеть ими.

Бет успокоилась к тому времени, как я разыскала ее позже, и мы пили чай, а я макала в свою кружку печенье. Но Бет ничего не ела. Она не тронула печенье, тарелку ризотто, которую я поставила перед ней, мороженое, поданное на десерт.

Сегодня двадцатое декабря. Окна в машине запотевают. Еду на восток через поселок, потом сворачиваю на север, на А361.

— Еще денек потерпеть, ребята, а потом полетим к весне, как с горки! — весело объявляю я, а сама разминаю заледеневшие в перчатках пальцы.

— Нельзя до Рождества мечтать об окончании зимы, рано еще, — строго указывает Эдди.

— Правда, что ли? Даже тем, у кого руки к рулю примерзли? Сам посмотри! Хочу разогнуть — и не могу! Окостенели — гляди!