Мила Иванцова - Живые книги

— И он вас научил? — Глаза Амалии засветились добротой.

— Да, я был настойчивым пионером, чего хотел, добивался. Поэтому за ту смену научился играть несколько песен. Но у меня своей сопилки так и не было, в городе навалились другие школьные хлопоты, а потом хлопоты мужские, и остались только воспоминания о том сопилковом лете. Вплоть до прошлого года, когда не удержался и осуществил свою детскую мечту.

— И что, неужели играете сейчас? Или просто так лежит, как сувенир? — Амалия почти не сомневалась, что ответ будет отрицательным, и в голосе ее прозвучала ирония.

— Честно? — опустил голову Виктор, словно смотрел на край стола.

— Конечно, честно! — улыбалась Амалия, пытаясь представить его в пионерском возрасте.

— Играю… Когда надо отвлечься от дурных мыслей. Или на чем-то сосредоточиться, или…

Он едва не стал рассказывать этой едва знакомой женщине, что тихонько играет на сопилке, когда ему не пишется, играет, пытаясь приманить музу, которая приходит почему-то не так часто, как раньше, не вызывает сердцебиения, не мордует его до утра, а лишь иногда заглянет напомнить, что когда-то здесь жила, и бывай…

Это произошло после болезни и смерти жены. Сказать, что у них была аж такая любовь — значило бы соврать. Эмоции перегорели за первые три года, а дальше люди просто жили. Растили сына и каждый себя. А когда жены не стало, Виктор все возвращался мыслями к ней, прокручивал, как старое кино, какие-то отрывки совместной жизни, анализировал прежние отношения, в общем ровные, без страстей, любви или ненависти, и понимал, что надо было как-то иначе… И что не без его вины… И вообще…

Муза — капризная, тщеславная дама, и когда творческий человек слишком много думает о другой, она этого не прощает. Видимо, так и произошло. Остался Виктор и без жены, и без вдохновения. Пробовал пить. То от грусти, то вместо допинга. Не помогло. Но и не засосало.

Он вернулся к журналистской работе и взялся редактировать свои старые тексты, уже изданные или те, что где-то завалялись в папках его компьютера. И они становились лучше, это радовало. Но новые сюжеты не появлялись. А те идеи, которые он из себя выдавливал, не стоили усилий для их выписывания и раскрутки.

Вот и включился он в эту игру в Читателей и Книги: может, услышит что-то стоящее… А тут вот — сидит напротив него такая красивая женщина, он едва сдерживается, чтобы не пройтись губами по изгибу ее шеи, а в глазах ее не исчезают грусть и равнодушие к жизни, хотя и бывают моменты, когда она будто «включается» и оживает на минуту. Но это не перевешивает общего состояния, хоть и играет она в добросовестную Читательницу и писательницу. Однако кто знает, как бы закончился ее вчерашний день, если бы не встретилась ему Женька и не помогла оттащить эту женщину от края… И надо ее удержать по эту сторону, не позволить соскользнуть.

Ему хотелось подставить ей плечо, хотелось объяснить, что все в этом мире относительно, и сегодняшняя трагедия завтра покажется мелкой или смешной… Хотелось проводить с ней время, ходить, разговаривать, рассматривать его любимый город, делиться историями, играть ей на сопилке, прицепить ее десятками маленьких крючочков к этой реальной жизни, которую все-таки стоит дочитать до конца, ведь кто знает, что там, на следующей странице?

Эти мысли беспокоили его не первый день, а вчерашняя история и ожидание сигнала от Женьки в машине неподалеку от дома Амалии так взбудоражили его внутренние энергии, что дома он до трех часов ночи колотил пальцами по клавиатуре, пил черный сладкий чай с коньяком и снова принимался выписывать тот рассказ, который «валялся» начатым уже несколько месяцев. Герои его стали более живыми, выпуклыми, настоящими, поступки их стали настоящими, хоть и не всегда логичными. События развивались, Виктор вливал свои переживания в персонажей и придумывал их судьбы, встревоженный судьбой Амалии, к которой отправил своего посланника Женю, и был счастлив, что муза вернулась к нему жива-здорова.

Однако, сидя сегодня возле этой женщины, он еще не знал, как ему выкрутиться из добровольно взятого на себя образа слепого, как заинтересовать ее собой и стать для нее не знакомым инвалидом, который вызывает сочувствие, а гораздо большим. Не знал также, сколько еще она будет играть писательницу и как сама выйдет из этой роли, если, конечно, вообще захочет открыть свои карты.

Но пока каждый вел свою игру, и сердце Виктора неровно постукивало где-то не на своем месте, казалось, что оно с каждым ударом понемногу подползает к горлу. Он сглотнул и почувствовал во рту послевкусие вина из бузины.