Мелвин Брэгг - За городской стеной

Смелое предприятие, в которое пустился Эдвин, еще больше возвысило его в глазах Уифа. Эдвин начал чуть ли не с нуля — хуже могло быть разве что калеке или умственно отсталому, — и вот поди же, только что закончив обучение, он уже переселяется в полуразрушенный гараж в глухом переулке, вдали от центра сонного городка Уайтхэйвена, и оттуда намерен бросить вызов всему миру. Сам Уиф никогда бы на такое не отважился и, думая о решительности Эдвина, проникался к нему все большим уважением — как ни к кому другому в своей деревне.

Ричард знал о предстоящем отъезде, но держался в тени. Хорошо бы пожать руку Эдвину и пожелать ему удачи, но он понимал, что не сумеет сделать это без неловкости. Вот если бы Эдвин первый подошел к нему. Потому-то Ричард и сидел у себя в коттедже, хотя предпочел бы пойти на Когра Мосс и посмотреть охоту на лис. Он сидел дома, чтобы быть на месте, если Эдвин вдруг пожелает проститься с ним. Ведь если Эдвин зайдет и не застанет его, получится нехорошо — дурные манеры, дурные чувства, дурной поступок. Он пошел в спальню и устроился так, чтобы видеть все, оставаясь невидимым; смотрел, как выносят картонные коробки, домашнюю утварь, постель, ковры и занавески (мебель была перевезена накануне — хозяин отпустил Эдвина пораньше, желая, очевидно, чтобы будущий конкурент уехал, чувствуя себя до некоторой степени ему обязанным), наблюдал за помощниками и за зрителями, за дамами, вручающими на прощанье баночки варенья; целую коробку булочек и печенья поднесла Эгнис, а мистер Лоу, фермер, принес Эдвину камберлендской колбасы. Сборище возле одного из выстроившихся в хмурый ряд коттеджей было чем-то похоже на народное гулянье, и, смотря на этих людей, Ричард изо всех сил боролся с жалостью к себе, правда, безуспешно — жалость хоть и не снедала его, но почти и не покидала. Он вспомнил собственный отъезд в университет, собравшихся соседей; почему-то в тот момент, окруженный людьми, с которыми прожил бок о бок всю жизнь, он особенно остро почувствовал свое сиротство. Да, Эдвин — помимо всего — вызывал у Ричарда восхищение. Все-таки жалко, что они так и не познакомились поближе. Итак, он ждал, зная в душе, что Эдвин не придет.

Когда все было готово, несколько раз проверено, все ли взято, не забыто ли что-нибудь, провожающие расступились, словно открывая Эдвину дорогу к дому Дженис. Пока он ходил прощаться с ней, кто смотрел в сторону, кто делал вид, будто увлечен беседой, — все прекрасно понимали, что она отказалась ехать с ним, все жалели его, зная, как терпеливо ухаживал он за ней, и тем не менее никто не сомневался, что надежды, которые он возлагал на свой отъезд, скорее осуществятся без нее, чем с ней. Ричард не сводил глаз с коттеджа; Эдвин пробыл там довольно долго, наконец он вышел, направился прямо к своему фургончику, сел за руль, быстро помахал всем и уехал. И тут — Ричард голову готов был дать на отсеченье — провожающие как один повернулись и посмотрели на его окошко, так что ему пришлось даже пригнуть голову, но, когда он снова выглянул, почти все уже разошлись, только Уиф разговаривал с мистером Джексоном и Фрэнком Семплем, и тогда он подумал, что, может, ему просто померещилось.

Он вышел черным ходом, перелез через низкую ограду в робсоновское нижнее поле и зашагал к Когра Мосс, однако охота уже переместилась дальше, и, как он ни напрягал слух, лая гончих так и не услышал. Он погулял дотемна, незаметно для себя дошел до Киркленда, где выпил две бутылки пива, перед тем как идти назад, в Кроссбридж.

В коттедже его горел свет, в камине потрескивал огонь, шторы были задернуты, оставалось только приготовить ужин. Вместо того, чтобы заняться его приготовлением, они отправились в постель.

При свете ночника на белой простыне она, распростертая под ним, рассыпанные по подушке золотящиеся волосы, ее чудесная, цвета слоновой кости, кожа, которую он, не в силах оторваться, ласкал губами. Объятие, такое крепкое, что ее грудь вжималась в его тело, рука, нежно касавшаяся ее лба, ее бедра, ее спины. Они ласкали друг друга, ласкали еще раз, лежали, затихшие, рядом и снова предавались любви.

И все тревоги улеглись, призраки исчезли, она всю себя отдавала ему, раскинув руки, дотягиваясь кончиками пальцев до краев постели, и наконец все, что разделяло их, окончательно растворилось, и они, свитые в один кокон, медленно плыли куда-то. Забытье наступало, лишь только они замыкали друг друга в объятиях и ее ноги не спеша обвивались вокруг его тела; забытье в момент кипения страсти — именно об этом он и мечтал, мечтал всегда. Умирая так, он вновь мог возродиться к жизни. Поиск был окончен; на смену путанице их отношений пришли: служение друг другу — готовность слить воедино свои тела, властность — его ненасытность в любви, нежность — теплота ее ласк.