Мелвин Брэгг - За городской стеной

Эгнис он купил две статуэтки — пивные кружки в виде толстяка в старинном костюме, беда только, что фигурки эти больше напоминали полоумных карликов, Дженис — коробочку шоколадных конфет и внучке — пушистого зайчика.

Покупал все это Уиф с роскошной небрежностью, не задумываясь и не мелочась, хотя денег у него было в обрез. Зарабатывал, он 11 фунтов 14 шиллингов и 4 пенса в неделю, и после уплаты 30 шиллингов за аренду земли и домика, налогов и счета за электричество, покупки угля, съестных припасов и прочих предметов первой необходимости в кармане у него мало что оставалось. Когда-то Эгнис тоже работала и не прочь была бы поработать и сейчас, но этому препятствовали два обстоятельства. Во-первых, Уифу очень не хотелось, чтобы жена его работала. Обычай, требовавший, чтобы муж содержал жену, укоренился так давно, что для Уифа нарушить его было бы мучительно; не менее мучительно было бы и Эгнис видеть, как он оскорблен и унижен этим. Вторая причина была не столь общепринятой. Он начинал работу в семь утра — добираясь туда на велосипеде — и возвращался зимой около четырех, а летом в пять часов вечера, и ему нравилось, чтобы обед ждал его на столе. Он не устраивал сцен, не предъявлял никаких требований, как иные мужья, считающие это неотъемлемым правом главы семейства, — он просто любил, чтобы обед к его приезду был на столе. И Эгнис любила ждать его с обедом. Поэтому, чтобы приработать немножко, он брался за всякие случайные работы, которыми занимался по вечерам, а Эгнис без конца вязала и шила — кропотливый труд, приносивший ей редко-редко когда 15 шиллингов в неделю. Этот источник дохода почти иссяк с рождением ребенка. Однако сокращение бюджета не обескураживало Уифа: он говорил о нем, ощущал его, он вполне сознавал, что нельзя ждать справедливости от общества, которое санкционировало такое положение вещей — да что там санкционировало, процветало именно благодаря такому положению, — но таков уж был его удел: он был слишком стар, чтобы бороться, следовательно, ему приходилось протягивать ножки по одежке. Пусть он не богат — это еще не причина терять чувство собственного достоинства.

Подарки были завернуты и рассованы по объемистым карманам, и они отправились наслаждаться зрелищам конских соревнований, с трудом протиснувшись возле судейской будки, чтобы занять передние места.

Сильных соперников у Энн Дьювен не было, и она заняла первое место во всех заездах, в которых участвовала. Летний день не спеша клонился к вечеру, и Ричард почувствовал, что его начинают завораживать нескончаемо повторяющиеся движения лошадей и несмолкаемое уютное бормотание громкоговорителя. Человек с микрофоном, казалось, знал все обо всех. Он объявлял, в чем состоит задача, перечислял прошлые победы и стиль езды каждого жокея, тут же сообщал матерям, где можно найти потерявшихся детей, предупреждал зрителей, где нельзя находиться во время соревнований, передавал сообщения полиции, напоминал, где состоится следующая ярмарка, ставил в перерывах между двумя заездами пластинки с бравурными военными маршами и вообще действовал так, словно его единственной заботой было заполнить территорию ярмарки звуками из своего громкоговорителя, а тут еще Уиф непрестанно делился с Ричардом своими впечатлениями от прежних и теперешних ярмарок, воспоминаниями, которые возникали в связи с услышанными именами или увиденными лицами. Уифа знали тут многие, хотя Эннердэйль и не входил в их округ, и поэтому он время от времени покидал Ричарда и протискивался через толпу, чтобы поговорить с окликнувшим его человеком. Он принял угощение — Ричард купил четыре бутылки пива, — и они с удовольствием потягивали его прямо из коричневого горлышка, а солнце тем временем румянило их лица, и грохот грузовиков, ржанье лошадей, громкоговоритель, зазывные голоса торговцев и крики детей сливались мало-помалу в гармоничный гул, который вихрем закручивал жаркий день с той же легкостью, с какой облака скользили по небу над вершинами гор.

Время от времени Ричард, точно очнувшись, вырывался из этого круговорота и тогда начинал видеть только лица. Ему казалось, что эти лица не меняются уже сотни лет: вот, например, эти мужчины, с усилием затаскивающие животных по скользким мосткам, могли с таким же успехом брести и в Кентербери с чосеровским Мельником, так выразительны были их лица и так типичны. Тоненькие наездницы могли, казалось, по десять лет дожидаться в замках суженого или сидеть терпеливо на фоне брауновских пейзажей, усталые, но довольные тем, что уступили настойчивым просьбам портретиста, будто заяц, выпрыгивавшего из-за широкого мольберта; юноши с напомаженными волосами, в костюмах, мешковато сидевших на не вполне сложившихся фигурах, со лбами, пересеченными всего лишь двумя-тремя морщинками, которые подчеркивали, что им еще долго шагать вниз по склону жизни, могли бы маршировать под барабанный бой на любое сражение, от Мурского до Ипрского. Только недоростки, уродцы, от роду проклятые, так долго заполонявшие промышленный и сельский ландшафты и литературу, придавая Англии весьма характерные антропологические черты, только они не бросались здесь в глаза сегодня, хотя мелькавшие то тут, то там бородавчатые носы и непропорционально короткие ноги свидетельствовали о том, что они еще не совсем отошли в область предания.