Мелвин Брэгг - За городской стеной

В университетском квартале царили благочестие и строгая простота, ассоциирующиеся с ученостью, несмотря на многие явления, с благочестием и простотой несовместимые. Но от этого никуда не денешься, стоит только отвести под какое-нибудь благое начинание специальное место. Науке — Храм науки.

Он постоял в нерешительности у ее двери, подумал: «Так и знал, что буду стоять в нерешительности» и тотчас сильно и отрывисто нажал кнопку звонка три раза. У него задрожали колени, но внезапный прилив энергии, током пробежавший по всему телу, помог взять себя в руки. Он отступил назад, на мостовую, и посмотрел наверх: в комнате загорелся свет и штора чуть сдвинулась в сторону. А вдруг она не одна? Он весь сжался и замер, но надежда снова вспыхнула, лишь только он увидел Дженис — она помахала ему и спустилась вниз.

Она отворила дверь и, приложив палец к губам, поманила его к себе. На лице ее было недоумение. Он вошел и стал подниматься вслед за ней на цыпочках по крутой лестнице, поскрипывавшей при каждом его осторожном шаге. В комнате, освещенной одним лишь торшером с темно-красным абажуром, он опустился в кресло, которое громко хрустнуло под его тяжестью, вспугнув сонную тишину.

— Что-нибудь случилось? — спросила Дженис.

— Нет. — Не было никакого смысла нагнетать напряжение. — Просто мне захотелось увидеть тебя.

— Да? — Дженис зевнула. — Как мило. — На ней был белый прозрачный пеньюар, заструившийся от плеч к полу, когда она потянулась в сладкой истоме. Его собственное тело, казавшееся ему в последние месяцы отяжелевшим и неповоротливым, рванулось ей навстречу, рванулось с такой же радостью, как в первые недели их знакомства, только на этот раз оно искало удовлетворения не только для себя, оно жаждало наслаждения для них обоих. — Хочешь кофе? — Она улыбнулась, возможно, вспомнила.

— Да. С удовольствием выпью.

Она кивнула и, все еще сонная, пошла наливать чайник. Когда она опустилась на колени, чтобы вставить штепсель в розетку, пеньюар ее распахнулся от пояса вниз, и у Ричарда закружилась голова при виде ее ноги, туго обтянутой гладкой белой кожей, соблазнительных складочек на животе, плотно сжатых ляжек. Чувствуя ком в горле, он встал, подошел к ней и опустился на колени рядом. Она все еще пыталась включить чайник, не попадая в отверстия расшатанной вилкой. Ричард зарылся лицом в ее густые теплые волосы и обнял ее за плечи, другой рукой он нежно гладил ее ногу, осторожно подбираясь к бедру. Она продолжала возиться со штепселем.

— Дай сюда.

— Пожалуйста.

Когда он отпустил ее, чтобы заняться чайником, она необидным, но быстрым движением поднялась на ноги и пошла за чашками.

— Может, выпьем кофе потом? — спросил он, не вставая с колен.

— А почему не сейчас? Тебе два куска сахара? Кстати, ты ведь так и не сказал мне, зачем ты приехал.

Она закончила приготовления и села в кресло, запахнув полы пеньюара — для удобства, но также, без сомнения, для его сведения.

— Захотелось тебя видеть. — Он встал, потоптался на месте, затем пошел и сел на кровать. — Наверное, тебе это кажется дико.

— Нет, почему же, это мило… Как там все?

— Прекрасно. Дженис, ради всего святого, почему мы не можем прямо лечь в постель, вместо того чтобы ломать комедию, как чужие? Я приехал, потому что люблю тебя.

Стрела, выпущенная преждевременно, пролетела всего несколько сантиметров и тупо стукнулась о глухую стену.

— Чайник кипит.

Она налила ему кофе и, передавая чашку, нагнулась и поцеловала его в лоб.

— Наверное, глупо объясняться в любви собственной жене. Да? Не знаю. — Он замолчал, но тотчас почувствовал, что должен продолжать говорить, как бы неестественны и надуманны ни были его слова. — Мы жаждем того, чего не знаем; узнав, теряем интерес.

— Хорошо! Кто это сказал?

— Не все ли равно?

Они пили кофе. Оба понимали всю нелепость ситуации, но Дженис старалась не думать об этом, чтобы еще как-нибудь не обидеть Ричарда, тогда как он с трудом сдерживал нетерпение — зачем она постоянно разводит канитель, стараясь отодвинуть момент их близости.

— Неужели так уж странно сказать, что я люблю тебя? Ты ведь так и не ответила.

— А зачем? Будто я не знаю.

— Что?

— То, что ты сказал.

— Скажи и ты.

— Не глупи!

— Скажи.

Она улыбнулась — или удачно изобразила улыбку — и, склонив голову, неторопливо поднесла к губам чашку.

— Эх, да что там! Послушай, Дженис, уже одно твое имя вселяет в меня… радость… я люблю тебя… и это единственное, что дает смысл жизни, вносит в нее красоту.