Раньше работы в переводческой конторе было очень много, а теперь, как назло, энциклопедия, над печатанием которой это заведение трудилось несколько лет подряд, завершена, не без моей помощи. Меня вызвала начальница, Маргалит, важная и строгая тетка.
— Саша, что вы собираетесь делать в будущем?
— Надеюсь работать здесь и дальше, мне очень нравится моя работа. — Я твердо решила не способствовать собственному увольнению.
— Мне кажется, что девушка ваших интеллектуальных способностей просто обязана пойти учиться! — Подозревать ее в заговоре с мамой, конечно, паранойя.
Маргалит — вдова, ее муж погиб в Шестидневной войне. Она осознает собственное значение и не скрывает превосходства над таким жалким существом, как я.
— Разумеется, я собираюсь поступать в университет, — нагло лгу я прямо в глаза душевной тетке. — Но сначала мне надо сдать пару недостающих экзаменов.
Маргалит барабанит пальцами по столу. Она старая, некрасивая и одинокая. Мне ее жалко, я надеюсь, что никогда не буду такой.
— Хорошо, мы вот что сделаем: мы вас переведем работать по часам! Это освободит вам время для учебы… Хотя, — спохватывается она, — очень часто получается, что работы становится не меньше, а даже больше!
Я пожимаю плечами, больше работы — больше денег и меньше времени для тоски.
— Ну и замечательно. Вам будут звонить, когда вы понадобитесь.
Вопреки радужным надеждам начальницы, по завершении энциклопедии работы для русскоязычной машинистки в конторе не прибавилось. Иногда, просидев два-три дня дома, я звоню сама. Вначале мне еще предлагают прийти на несколько часов, а потом все чаще говорят:
— Нет, Саш, сегодня ничего нет. На следующей неделе, может быть, будет. Вас тогда вызовут…
Я честно собиралась свободные дни использовать для изучения ивритской грамматики. Но с утра всегда казалось, что времени еще полным-полно, можно самую чуточку почитать Фейхтвангера, а там уж точно приняться за проклятые биньяны… Ближе к вечеру становилось ясно, что ломоносовские подвиги придется отложить до следующего утра. А ведь помимо грамматики требуется сдать и литературу. Собравшись с духом, решительно раскрываю томик стихов замечательного национального поэта Бялика. Ну, насколько трудным он может быть? Х-м-м… Нет, пожалуй, стоит начать с Ури-Цви Гринберга, тоже очень хороший поэт… Та-а-к… Может, вернуться к Бялику?… Но как-то сама собой в руках оказывается “Анжелика — маркиза ангелов”, а постылые Бялики и Гринберги отправляются пылиться под кровать… Все чаще приходит в голову, что так дальше жить нельзя, все непереносимее представить, что так вот, без любви, без работы, без денег, зато с сердитой мамой, скучно и бесцельно будет тянуться вся моя дальнейшая жизнь в этом Неве-Яакове.
Иногда к маме в гости заходит ее подруга Аня.
Мама заводит любимый разговор:
— Извини, Анечка, за беспорядок: я-то целый день на работе, а моя бездельница за весь день не в состоянии даже задницу от кровати оторвать, прибрать в доме!
— Да что же это такое, — поддакивает та, хотя это вообще совершенно не ее дело, — ты ей скажи — либо учиться, либо работать! Ты на мать свою посмотри: в сорок лет выучила новый язык, преодолела все препятствия!..
— Она не в состоянии школу закончить! — перебивает мама, заводя привычную песню. — Я почему-то могла вызубрить всю профессиональную терминологию, я могла проходить мучительные интервью, выслушивать отказы, сносить все унижения!
Я бы уточнила, что никто ее из Москвы уезжать не заставлял, но молчу, потому что если открою рот, будет только хуже, посыпятся бесконечные напоминания о том, как ради меня она терпела нужду и билась головой о стену…
— И за все это одна благодарность — слушать фырканье избалованной доченьки! — опять вклинилась верная подруга.
— Нет, она уверена, что жизнь можно без труда прожить, что как-то можно так исхитриться, чтобы все само собой сделалось!
— Ведь лучшие годы идут, Сашенька, — фальшиво взывает тетя Аня. — Ведь если сейчас за ум не возьмешься, потом-то уже ничего не изменишь!
Их педагогический энтузиазм в конце концов, слава Богу, истощается, тетя Аня закуривает, и они переходят к обсуждению несравненно более важных вещей.
— Просто не знаю, что делать! Ничего не ем, абсолютно ничего, — уверяет моя, разливая чай и накладывая каждой по толстому куску пирога, — а сбросить эти пять кило не могу, хоть тресни!
— Я вот начинаю думать, не пора ли мне что-нибудь с собой поделать? — тетя Аня оттягивает вниз нижнюю челюсть, должно быть, изображая, как бы она выглядела в результате успешного хирургического вмешательства. Зрелище не для слабонервных, а главное — совершенно непонятно, зачем и для кого. Моей уже за сорок, и в последние годы я что-то не замечала, чтобы ее вес волновал хоть кого-нибудь, кроме нее самой и лучшей подруги. Мне ее жалко, но раздражение сильнее. Папа ушел от нас, когда мне было пять лет, а тетя Аня сама, с большого ума, не взяла с собой мужа в Израиль. “Зачем ему сюда, он русский…” Если она воображала, что здесь евреи выстроятся к ней в очередь, ее ждало большое разочарование. Зато она не сделала другой колоссальной ошибки моей мамы — не обзавелась собственным никчемным и неблагодарным паразитом, чем и объясняется ее постоянная готовность одарять меня бесценными жизненными советами.
Читать дальше