Елена Катишонок - Свет в окне

Время безусловно другое: за окном не сорок восьмой год и никто не вылавливает вейсманистов-морганистов в языкознании. Выловили, истребили под корень; разве найдешь? Теперь ищут других.

Тогда, в сорок восьмом, его друга заклеймили «неразоружившимся структуралистом» и заставляли присягнуть на верность учению Марра – публично, разумеется, в печати. « Король гол , – писал друг в последнем письме, – но велят восторгаться его нарядом. Наш почтенный швейцарец объявлен продажной девкой империализма; Митя, ты что-нибудь понимаешь?! » Заканчивалось письмо горько: «Ты счастливый человек, Митенька: твой британец знаменит, безопасен, к тому же мертв. И все же не спеши с публикацией – следи за погодой, ибо ветер, увы, переменчив… Никакой статьи от меня не дождутся, я так вчера и сказал: отказываюсь соучаствовать в этом марразме».

Сказал на ученом совете, а кто-то повторил в другом месте, со старательными кавычками, отсекающими, не дай бог, собственное авторство, и такой цитаты было достаточно в сорок восьмом году для человека с фамилией Ниссельбаум, низкопоклонника перед Западом.

Остальное доделал инфаркт.

Ветер переменчив: сегодня имя почтенного швейцарца Фердинанда де Соссюра известно любому филологу-первокурснику. Ветер переменчив – арестована пишущая машинка, а не ее хозяин, а вот с публикацией, похоже, нужно ждать следующей перемены.

Доцента Присуху инфаркт миновал, но отлучение от университета он пережил болезненно. Оно произошло быстро и неизбежно, хотя в глубине души у Дмитрия Ивановича шевелилась слабенькая надежда, что минует его чаша сия.

Нет, не миновала.

Вызванный к ректору, он уже был закален разговором с деканом, а еще прежде – «беседой» с работником совсем другого ведомства, и снова услышал, что вопрос о его пребывании в университете «будет решен на собрании коллектива». От повторов стало скучно, и на встречу с коллективом Присуха не пошел, добавив к своим грехам, таким образом, неуважение к коллегам.

Он собрал на кафедре свои пожитки, не очень понимая, что делать со студенческими работами, которые должен был проверить. Навалилось вдруг такое равнодушие, что махнул рукой: спецкурса больше не будет, а работы просмотрит кто-нибудь из ассистентов. «Пожитки жидки», срифмовалось само собой, и Дмитрий Иванович чуть не засмеялся. Две папки, блокнот, новая общая тетрадь (пусть лежит, кому-то пригодится), какие-то бумаги сомнительной важности; сгреб в кулак все ручки. Одна, самая красивая, была поломана; вторая целая, но Присуха ее не любил за корявое перо; третья, с золотым пером – подарок коллег, которые сейчас как раз голосуют за его увольнение. Чего ждать от человека, чья пишущая машинка – орудие тех, кто порочит советский строй? Заведомо ложными измышлениями – эту формулировку он запомнил как раз потому, что раздражало слово «заведомо». Толстую, как ножка стула, шариковую ручку с обоймой разноцветных стержней тоже положил в портфель, с опозданием вспомнив, что теперь она вряд ли понадобится; а, пусть. В нижнем ящике обнаружился галстук в серо-голубую полоску (где только не искал его!) и прошлогодний табель-календарь. Чашку с пересохшим болотцем позавчерашней заварки великодушно оставил. Пожитки жидки, однако портфель внушительно раздулся, и доцент Присуха в последний раз спустился по факультетской лестнице и закрыл за собой дверь.

Коньяк кончился быстрее, чем апатия.

Дни стали пустыми, долгими, одинаковыми, как если бы он вышел на «заслуженный отдых», то бишь на пенсию.

В отличие от пенсионеров Дмитрий Иванович денег не получал, а кончились они быстро. Значит, отдых не был заслуженным.

Знать бы, что встретит Патриарха, отложил бы поход в библиотеку. Однако сдать книги входило в программу сжигания мостов, как Дмитрий Иванович себя уверял, не желая признаться, что падал духом всякий раз, когда взгляд упирался в корешки с наляпанной библиотечной абракадаброй.

Старый профессор косолапо спускался по лестнице, глядя себе под ноги и кивая встречным.

– Дима!

Пыхтя, остановился на площадке, где растерянно застыл Присуха.

Англичане, прежде чем начать разговор, для разгона перебросятся несколькими замечаниями о погоде. Русский человек одолжит пятерку до получки, в порядке ответной любезности рассказав анекдот.

Дмитрий Иванович предпочитал английскую модель.

– Тепло… – вздохнул профессор, – что мне в этом тепле, только кости ломит. А на кафедре дел полно, все на дачу не соберусь. Да я, признаться, не рвусь туда: все те же «комары да мухи».