Елена Катишонок - Свет в окне

– Помню, например, – Присуха старался говорить убедительно, как со студентами, – как она где-то напечатала «истопник» вместо «источник», и так случалось не раз.

Он закурил (руки не дрожали) и поднял глаза на капитана:

– «Истопник» вместо «источник»… Согласитесь, трудно спутать, не так ли? Но Инга не вчитывается в рукопись, просто бьет по клавишам, и все.

– Тем хуже для нее, – капитан легко хлопнул по столу обеими руками и продолжал, не отнимая ладоней от стола. – Получается, что гражданка Дуган и ей подобные становятся бездумным орудием тех, кому выгодно порочить советский строй, и являются, таким образом, их пособниками. Наша обязанность – разобраться, кто источник , как вы правильно заметили, а кто истопник . Не так ли, Дмитрий Иванович?

Последние слова, как показалось доценту, капитан произнес, явно пародируя его интонацию. Как они , однако, понаторели, с изумлением подумал он. Собственного впечатления о них у Присухи не было, но в сознании жил какой-то обобщенный образ чекиста, жестокого, но ограниченного, ничего общего с теперешним, как выяснилось, не имевший.

– Вас, Дмитрий Иванович, я хочу предупредить, – он крепче уперся ладонями в стол, – что в другое время с вами разговаривали бы совсем иначе.

Вслух я думал, что ли?

– Поймите меня правильно, – одна ладонь оторвалась от стола в протестующем жесте, – и не подумайте, что я вас пытаюсь запугать, – улыбнулся, – но ведь, если следовать букве закона, то вы как владелец пишущей машинки тоже являетесь пособником… Вывод можете сделать сами.

Пособник звучало не так зловеще, как сообщник . На клавише D была косая трещина, перечеркивающая букву. Приветливый смотрел все так же приветливо, но властно поставленные руки плохо сочетались с этим взглядом.

– Мы учитываем, естественно, факт вашего развода с гражданкой Дуган, характеристику с места работы, а также отсутствие у вас корыстных мотивов, в то время как она, вы сами признали, «подрабатывала».

Идиот. Я ее потопил.

Характеристика… Стало быть, в университете уже известно.

– Кстати, – капитан нетерпеливо подался вперед, – вам приходилось когда-нибудь видеть у гражданки Дуган валюту?

И рога у зайца.

Присухе нечего было скрывать.

– Откровенно говоря, мне вообще никогда не приходилось ее видеть.

В глазах капитана мелькнуло веселое презрение.

Много лет спустя Дмитрию Ивановичу вдруг пришло в голову, не эта ли фраза спасла его тогда от меры пресечения ? Ибо мера наказания ждала его на факультете.

Дорого же мне досталась английская машинка, горько подумал он, добравшись, наконец, до дому. В то же время он отчетливо сознавал, что машинка ни при чем: наверняка за ним давно наблюдали. Другого объяснения так вовремя появившейся «Волги» с троими кагэбэшниками в серых костюмах (почему, кстати, они были в штатском?) он не видел.

Дома никого не оказалось, хотя Присуха был готов к обыску. Следов присутствия кого-то чужого не обнаружил, однако это ни о чем не говорило: могли побывать в его отсутствие. В голове раскаленным гвоздем засела мысль о монографии. Конфискуют? Он думал об этом в кабинете Приветливого, что мешало сосредоточиться на вопросах, думал по пути домой, но мысли разбегались, как шарики ртути из разбитого градусника. Завтра, к счастью, среда – его библиотечный день. Последний? Если так, то кафедре завтра предстоит горячий денек. Приветливый собеседник предупредил его, что вопросы, связанные с работой, «решает коллектив, это не наше ведомство».

Решение коллектива представить было нетрудно.

В квартире было тихо. Присуха сбросил пиджак и налил себе коньяку.

Придут так придут.

Так или иначе, четыре машинописные стопки спрятать было некуда, разве что на антресоли. С которых и начнут.

«В другое время с вами разговаривали бы совсем иначе».

В другое время другие разговаривали с Сережей.

Почти двадцать лет называл его про себя просто другом или «другом юности», а сейчас само собой выговорилось вслух уютное имя. Имя, которое он не произносил с тех пор, как от Сережи перестали приходить письма, и Присуха не сразу – далеко не сразу! – догадался, что писем больше не будет. Никогда.

Коньяк оказывал удивительное действие: тугой узел где-то глубоко внутри начал ослабевать, развязываться, и, по мере того как напряжение медленно спадало, вернулась ясность мысли.

Время действительно другое, если он, пособник антисоветского преступления, пьет коньяк у себя дома, а бывшая жена, будучи «бездумным орудием» того же преступления, отделалась – пока, во всяком случае, – подпиской о невыезде.