Елена Блонди - Инга

Она фыркнула. Видно, семейные мелочи были в удовольствие.

— А еще он все боится что толстеет. Крутится перед зеркалом, за бок себя щиплет, ах, лапик, я, кажется нажрал бока. И тут я ему — да ты что, ты у меня самый красивый! Шварцнегер! Красавчик, ага. Ты ж видела.

И посмотрела на Ингу с жалостью, как на безнадежного больного:

— Как ты жить будешь, с мужиками, Инка? Они же от правды дохнут, чисто мухи.

Они быстро шли между старых многоэтажек, вокруг падали прекрасные кленовые листья, чеканенные из чистого осеннего золота. Дорожка диагонально пересекала дворы, один за другим. Инга смотрела на таблички с номерами. Сверялась с запиской в руке.

— Кажется, тут повернуть надо. Он сказал, за магазином хлебным.

— О, — сдавленно ответила Виолка. И повторила, — о!

Из-за угла старого дома навстречу шел Петр, распахивались полы серого халата, выпачканного цветными пятнами. Сверкал улыбкой на небритом лице. Махал рукой, а другой ерошил густые волосы, темные, с проблесками седины.

— О! — сказала Виолка в третий раз, и, забыв закрыть рот, оставила его круглой буковкой, — о!

А Петр, не видя ее, схватил Ингу, приподнял и закружил, прижимая к себе. Поставил, жадно разглядывая похудевшее лицо. Инга, краснея, улыбнулась.

— Если ты сейчас скажешь, о, какая ты стала, я не знаю, что я…

Он засмеялся.

— Извини. Хотел да. Но сама сказала, за меня.

Кивнул Виоле, одаривая улыбкой:

— Пошли, скорее. Сегодня вы у меня в гостях!

В большом зале кто-то гнусаво пел, голос терялся в заваленных рамами и тряпками углах, но вырвавшись, улетал к сводчатому потолку. А в маленькой мастерской Инга, не отрывая глаз от себя, обнаженной, прошлогодней, такой, как ей казалось, совсем другой, прошла к дивану, села, поерзала, устраиваясь и кладя руки на коленки.

Петр вздрогнул и замолчал, перестав говорить какие-то легкие вежливые пустяки. Именно так сидела она в новогоднюю ночь, с накинутым на плечи его халатом. Только ноги подобраны, босые. А сейчас составлены, в осенних сапожках, по-кошачьи аккуратно, рядышком.

— Вот, — сказал, неопределенно махнув рукой.

Сбоку смущенно хихикнула Виолка, поправляя на плече гладкий туго завязанный хвост.

Инга смотрела, а другая Инга смотрела не на нее, у той были свои дела, свои горестные душевные метания. И она подумала медленно…он же ее нарисовал, эту, которая плачет во мне. Вот она сидит и смотрит, как уходит Сережка, с мясом отрывая себя от их намечтанной жизни. И ей так больно, что нету слез. Только брови. И плечи. И еще эти пальцы, судорожные такие.

— Ты… — он смотрел, будто от нее зависела его будущая судьба.

И она отвела глаза от своего страдания, которое почти совершенно чужой мужчина, возрастом, как ее неизвестный отец, непонятно как вынул из ее души и сумел рассказать. Они встретились взглядами. И взгляды кричали у каждого о своем.

Инге вдруг захотелось рассказать ему, все-все. О своей любви, о пришедшем внезапном горе, о том, что одна, совсем одна теперь, несмотря на Виву, Виолку, на его радость от встречи. Заплакать, чтоб он жалел и утешал, прижимая к плечу, осторожно вытирая ее слезы шершавым пальцем. А потом заснуть, подобрав ноги, и пусть укроет ее этим своим халатом.

Но по мастерской тихо ходила подружка, вздыхая и останавливаясь перед другими картинами, бросала на молчаливых собеседников быстрые любопытные взгляды. И его глаза ждали. Требовали ответа на свое.

Она ответила.

— Это очень хорошо, Петр. Очень.

У него внезапно поплыло лицо, отпущенное изнутри, выровнялась изломанная линия бровей, приоткрылись губы. Выдохнул. И рассмеялся.

— Черт! Помнишь, ты летом спросила, смешно, потому что мне? Тебе в смысле надо многое рассказать. Так и есть, видишь?

Инга кивнула. Снова смотрела на картину. Та была хороша и тревожна, никакой наготы не было в ней. Той, в которую тыкала пальцем математичка на уроке, той, которую издевательски говорил Ромалэ. И внезапно она подумала, со стесненным, полным жалости сердцем, бедный, бедный мерзавец Ром, он умер, его нет.

Петр кашлянул и отошел, заговорил с Виолкой, которая, отчаянно стреляя круглыми глазами, указывала на картины и спрашивала что-то, ахала, слушая.

А Инга сидела, замерев. Не знала, что странный, вихрем поднявшийся в ней водоворот, в котором море становится на дыбы, смешиваясь с воздухом, ловя жадными лапами свет и грохоча в упоении от просторной игры, это — власть высказанного таланта. Петр сумел и это — работает. Меняет мир, поет его.