Елена Блонди - Инга. Мир

— Угу. Много ты знаешь.

— Солнце мое родное, мне ж было — только вот восемнадцать стукнуло. И так дурной, а еще пацан совсем. Что я там понимал?

Он замолчал. Снова там, в жаркой полной неяркого света и ошеломительного запаха полыни комнате, где сидел и смотрел, и тут она проснулась. И ничего не смог сказать и сделать, потому что слушала, кивала и — взяла его, отдавая себя, как и хотела. Смеясь от счастья. Тогда вот понял, как его любят. А никогда так.

Держа свою руку поверх ее тихих пальцев, снова попытался мысленно изменить прошлое, выдумать какой-то другой путь, в котором они после смерти Рома были бы вместе. И снова не сумел согласиться, с тем, какая ей была в нем роль. Ждать, писать ему, носить передачи, а после, когда вышел…

— Не-ет.

— Что? — она прижималась, и он не замечал, целовала его неподвижное плечо, тоже не двигаясь, укладывая поцелуи там, куда получалось коснуться губами.

— Ничего, моя цаца. Я так. Я тут подумал. Люблю я тебя. Может, если бы поменьше, а так…

— Вот незадача, — шепотом согласилась она, — я тоже подумала. Если бы я поменьше, наверное, можно было бы все повернуть по-другому. А так…

Он сел, сгибаясь над согнутыми коленями, и она села рядом, обхватывая его поясницу. Прижала ухо к спине и голос его раздавался в ухе, гулкий и странный, будто кто-то другой заговорил вместо ее Сережи.

— Я много думал. Было время подумать, чересчур его. Думал, где надо было все поменять? Откуда? Вот с нашего уговора о правде? Или раньше? И все вертался к самому детству. Никак не выходило, чтоб поближе к нам, понимаешь? Ну, четвертый там класс, пятый. Когда еще только начали меня таскать, в ментовку, когда я убегал и ездил черти куда. Воровал на вокзалах. А ты не знала, да? Ну, всяко там было. Ты пойми. Если бы я случайно вляпался, так бывает, живет человек и вдруг обана — тюрьма. Или — сума. Трагически. А я шел к этому, я ту жизнь просто жил. Потому долдонил тебе, что разные мы. Вот Нюха, к примеру. Кругом она извозилась, бедная девочка, но у нее оправдание — не помнит, болезнь, и название ж наверняка есть мудреное, и лечат. Что?

— Ангел она, — сказала Инга, — от этого если таблетками, то одно горе.

— Ну, я не знаю. Тебе видней. А я вот. С самого детства, и потом… Можно, я тебе не буду все рассказывать? Боюсь я. Бросишь меня, сама.

— Серенький. Расскажешь. Потом. Главное, насчет Ромалэ. Я же правда, думала, ты его убил. Черт, все это время!

— Дура моя Михайлова, любимая моя дура. Самая умная, самая красивая. Как это — взять и убить человека? Нельзя.

— И никогда не хотел?

— Хотел, — согласился Горчик, подтаскивая ее к себе и укладывая головой на ноги, чтоб видеть серьезное и мягкое внимательное лицо, — но то просто злость, и я это знал. А убить — нет.

— Нюша сказала, ты хороший. Сказала, вы может, думаете про него что-то, но нет, он хороший. Серый, она откуда знала? Почему я, с моей любовью, думала про тебя страшное, а она нет?

Горчик пожал плечами, и они блеснули загаром, рисуя мышцы. Инга тут же отвлеклась, но себя внутри одернула. Разговор серьезный, а она.

— Сама говоришь — ангел. Наверное, она видит не так, как мы, по правде видит, а не болезнь это. Я думаю, болезнь, это когда она пытается стать, как все. Ты чего улыбаешься? Тебе лучше, да? Уже не боишься?

— Я…

— Я не понял. Нет, кажется, понял. Видишь, у меня вот просто понять, а тебя поди разбери.

Она подняла руки к его скулам, тронула пальцем губы.

— Но ты разобрал. Ты правильно понял. Иди сюда.

— Ты меня внимательно слушаешь, детка?

Инга кивнула. Извинительно посмотрела на сидящих у байды мужчин и пошла по прибою, дальше и дальше, обходя детей и парочки в мелкой воде.

— Да. Я слушаю, ба.

— Ты одна сейчас? Олеженька ничего не сказал толком, а сама не хочу встревать, у них там свои молодые дела.

— Ты моя золотая Вива, молчишь, как партизанка, а скучаешь ведь.

Вива, далеко в Керчи, стоя на старой крепостной стене, рассмеялась, прижимая к уху мобильник. Ветер с пролива дернул широкий подол, и она ухватила его рукой, прижимая к бедру.

— Ждала, когда соскучитесь сами. Ты не ответила мне.

И Инга, снова на качелях времени падая в прошлое, повторила свои же слова, сказанные когда-то Виве:

— Мы тут с Сережей. Горчичниковым.

И замолчала. На другом конце невидимой нитки, что связывала двух женщин, молчала Вива. А потом, вздохнув, снова засмеялась.

— О-о-о, — проговорила нюхины слова восхищения мирозданием, — о-о-о, а я думаю, почему голос такой. Ну… детка моя золотая, любимая моя девочка, я не знаю, что сказать тебе. Потом скажу, да? Вы ведь приедете? К нам с Санычем приедете?