Милош Форман - Призраки Гойи

Четверо солдат подхватили носилки отца Григорио и стали выносить их из зала, призывая толпу расступиться. Некоторые зрители плевали в лицо главного инквизитора, лежавшего с закрытыми глазами, но большинство молча отходили в сторону. Монахи, приговоренные к смертной казни, а также другие безмолвно следовали за носилками. Они молились с опущенной головой.

Люди расходились. Гойя увидел вернувшегося Ансельмо, который показывал ему жестами, что всё в порядке, Инес по-прежнему ждет в коляске на улице. Она уснула. «Тем лучше», — подумал Гойя.

Он собрался было последовать за осужденными монахами, гадая, удастся ли ему поговорить с кем-нибудь об Инес и ее ребенке. Не лучше ли обратиться к самому Лоренсо? Но Касамарес так давно не был в Испании: что он мог знать?

Когда зал почти опустел, Гойя соскользнул со скамьи, где ему позволили сесть. В этот миг Лоренсо тоже выходил из зала с кипой бумаг под мышкой, в сопровождении одного из секретарей.

Внезапно он заметил художника и воскликнул:

— Гойя!

Отдав бумаги секретарю, он направился к нему с распростертыми объятиями.

Покидая Испанию в 1793 году, Лоренсо не взял с собой ничего или почти ничего. Мысль о том, чтобы вернуться к своей семье, в родную деревню, казалась ему невыносимой. Он ушел с небольшой суммой денег — кажется, частично украденной, этот факт так и остался невыясненным, — позволившей ему прожить несколько недель, смутно, с трепетом осознавая, что единственный выход — это направить свои стопы в сторону Франции.

Беглый монах так и сделал; как правило, он шел пешком, даже ночью; временами ему приходилось прибегать к услугам ночлежных домов и не раз спать вместе с козами да баранами. Он перешел через Пиренеи ночью, тропами, которые ему указали. Затем он отправился в Париж. Памятуя о своем крестьянском происхождении, Лоренсо порой останавливался на несколько дней, чтобы принять участие в сельских работах, за что получал миску супа и четыре су. Прислушиваясь к незнакомой речи, он начал понимать французский язык и даже немного говорить на нем, ибо его ум был по-прежнему подвижным и, главное, любознательным.

Когда испанец добрался до Парижа, попав туда за два месяца до начала террора, ему внезапно улыбнулась удача. В одном из особняков Сен-Жерменского предместья, покинутом его владельцами, некими знатными эмигрантами, несколько человек из числа обслуги, оставшихся без жалованья, открыли за год до этого ресторан. То была новая мода, порожденная нуждой. Слуги, простые люди, женщины и мужчины умело использовали высокие потолки дворянского здания, люстры, кухонные помещения и даже часть мебели с инкрустацией (они продали изрядное ее количество голландцам, вложив деньги в тарелки и столовые приборы), чтобы привлечь новую клиентуру в лице торговцев оружием и всевозможных барышников, которые благодаря инфляции и разладу в торговле водворялись как завтрашние хозяева жизни и устраивали деловые ужины в домах беглых аристократов, среди деревянных панелей и позолоченной лепнины.

Лоренсо, без гроша в кармане, случайно проходил мимо этого особняка в один из горячих дней. Там готовились к импровизированному банкету на пятьдесят персон, и в ресторане не хватало рук. Метрдотель остановил мужчину и тотчас же предложил ему наняться на работу. Бывший монах был голоден, он согласился. Его отправили на кухню, поручив чистить и резать овощи, что он прекрасно умел делать. Кроме того, испанец резол кроликов и сдирал с них шкуры. Он поел, а затем лег спать в каморке под лестницей.

На следующий день, поскольку хозяева заведения, мужчина и женщина, остались им довольны, они предложили Лоренсо задержаться еще на несколько дней. Он согласился, не раскрывая своего настоящего имени. Касамарес сказал только, что ему пришлось уехать из Испании по политическим мотивам, тем самым вызвав к себе уважение. Он не жаловался ни на скудную еду, ни на убогую постель.

Новому работнику дали форму, обувь, чулки, и два дня спустя он уже прислуживал за столом. Используя любую возможность, испанец учил французские слова, записывая их на клочках бумаги, а затем приклеивая к стенам своей комнаты. Таким образом, они всё время были у него перед глазами. Однажды вечером Лоренсо, присутствуя при разговоре, вращавшемся вокруг религии и окаянных попов, подливающих масло в огонь Вандейской войны (хотя эта война была на руку поставщикам), осмелился сделать одно замечание. Он сказал, что там, откуда он прибыл, религиозные власти выдвигают столь непомерные требования, что вся страна от них стонет и как бы остается на обочине, в стороне от остального мира.