Алексей Алёхин - Голыми глазами (сборник)

Вот он, вот он! Тр-ру-ру-уль! Тру-ру-ру-уль!!

Тот самый, в мятом кителе, воротничок расстегнут, шея багровая. И с ним – ба, да тот же, не то с берега, молодой, не то с Собачьей площадки. Но уже в футболке и с чем-то красным на груди. Кимовский значок.

Дернулся. Остановился. Все равно.

Гражданин, документики ваши.

Дух переводит. Красный весь, потный, как рак. А ведь день правда жаркий. Господи, есть-то как хочется.

Машинально рукой в нагрудный карман. Бумажка. Бумажку ему протягиваю. Зачем протягиваю? Это ж тот самый клочок газетный.

Гоняться тут за тобой полдня по жарище. Давай сюда.

Издеваешься, сука?!

Кулачище мелькнул только. Ой, висок. Висо…

Головой дернулся, затылок о железную трубу. Она, оказывается, тут и тогда торчала…

Фомин сел на кровати. Потряс звенящей в ушах головой. Услышал: будильник тикает. Нашарил на столике очки.

Да я ведь дома опять! Дома!

Но это не сон был, нет. Не сон.

Маша спит, волосы на руке рассыпались.

Воды глотнуть. Халат. Тапки.

В прихожей тихо.

Дверь в детскую приотворена. Кошка, наверное. Так, почти не скрипнула.

Андрюшка спит, одеяло в ногах.

А вот и карта на стене. Зажигалка в кармане. Чирк.

Господи, вот оно. На поле справа. Резинкой стерто, но видно. Милые мои Машень…

Зажигалка начала жечь пальцы, и Фомин отпустил педальку. Огонек погас, но он все продолжал ошеломленно всматриваться, будто мог видеть в темноте, в полустертые каракули на пожелтевшем поле карты звездного неба – приложении к «Популярной астрономии» Камилла Фламмариона 1912 года издания.

И вдруг вздрогнул, услышав из темноты, будто из зеркала идущий, страшный, с хрипотцой, голос: «Издеваешься, сука! Гоняйся тут за тобой!..»

Он обернулся и не увидел никого.

И в тот же миг страшный удар обрушился ему в висок. А в следующее мгновение мотнувшаяся назад голова треснулась о вертикальную трубу батареи. Там, в затылке, что-то хрустнуло, обожгло, и все пропало.

– Убил ты его, никак, дядя Вась! – молодой наклонился над неряшливо свалившимся на мостовую телом.

Очки валялись рядом, треснув в правом стекле. Грузный краснощекий в белом наклонился над лежащим, потрогал на лице веко. Выпрямился.

– Ничего, – не совсем уверенно произнес. – Ты подтвердишь. Без документов. Сопротивление оказывал. При попытке.

Над головой у них во втором этаже открылось окно, мелькнула рыжая детская голова, и окно со звоном захлопнулось.

Вокруг, на некотором отдалении, уже начал собираться народ.

Свадьбу играли в соседнем от Родников, километра четыре по тракту, Жихареве.

Женился младший брат Николай. И хотя по причине невесты, начавшей уже приметно толстеть, женился неурочно, гулять отправились всей родней. Борис едва дотерпел, пока жена навертится перед трюмо в своем купленном бордовом платье с бусиками – в кузов забирались уж после всех.

Правда ли какая мышь пробежала, не то со знаменитой жихаревской самогонки, о которой дед Ефим говорил, что она «и вином не пахнет, а хватишь – до пяток достает», – только на шестом часу свадьбы Борька насмерть приревновал жену. И не к кому – к своему же двоюродному братану Славке, который хотя и верно, что тридцать уж, а все не женится, но кобелирует исключительно на стороне, в рейсах, поскольку шофер.

Борька танцевать не умел, и когда Славка принялся в четвертый, в пятый ли раз его жену крутить, то перелез через табурет из-за стола, хлопнул дверью, никем, впрочем, в толкотне не замеченный, и вышел на крыльцо.

Луна светила сверху на облака, сплошняком волнистые, как каракуль на генеральском воротнике, и под этим невидимо чем освещенным, будто потолок в городском кино, спокойным небом были видны растрепанные жихаревские огороды и чернели баньки вдоль ручья. Борька глотнул пошире крепкого августовского воздуха, от которого слегка качнуло в голове, и затосковал. А тут еще пластинка в избе кончилась, все разом загомонили, и среди других распознался звонкий, со смешком голосок жены, будто и не выходил он, Борька, хлопнув дверью, да верно и не приметила. И вконец раздосадованный Борька шагнул со ступенек на двор, прошел в отворенную калитку с повисшим на ней вниз головою свадебным белым цветком, мимо темного грузовика, пахнувшего бензином в проулке, и пошагал домой.

Он шел по разбитому каменистому тракту, вдоль которого облепиховые кусты даже в разлитом водянистом свете казались ржавыми от ягоды, и с каждым шагом ему становилось все горячей и как-то непоправимей в груди.