Алексей Леснянский - Ломка

Эта рябь напомнила Андрею ребристую водную гладь озера "Турпаньего" из детства. Много лет назад он, Санька, дядя Володя и дед Ус, прозванный так за длинную, как у священнослужителя бороду, на рыбалку ездили. Тогда был такой же, как и сегодня, ветерок, шелестевший в зарослях камыша, обрамлявшего берег. Десятки рыбаков клевали носом над своими удочками, и ничто не предвещало необычного. Опускавшееся за холмы солнце окрасило небо в багровый цвет. Они с Санькой ложками ныряли в дымящуюся уху с комарами и настраивались первый раз в жизни плыть со старшими на проверку сетей.

— Смотрите вверх, пацанва. Семьдесят с лишком лет землю топчу, а такого не видывал, — тогда обратился к ним дед Ус.

Дело происходило в конце сентября или начале октября, но Андрей точно помнил, что осень в тот год выдалась теплой.

— Господи, журавли летят. Наверное, на поля кормиться, — с грустью сказал дядя Володя.

Косяки журавлей, проплывая в сумеречном небе, жалобно курлыкали и растворялись в закате. Им не было счета, и, по словам деда, они людей за собой зазывали. Туда… в даль. Андрей посмотрел по сторонам. Взгляды привыкших ко всему рыбаков были прикованы к вечернему небу, готовящемуся прикрыться звездным одеялом ночи. Он, маленький Андрейка, в ту минуту понял, что у каждого в душе что-то перевернулось… Не могло быть иначе, не могло. Ему тогда все это чудной сказкой представилось, про гусей-лебедей, какую по ночам рассказывала ему мать.

Растревоженный воспоминанием, Андрей подумал:

— " Вот почему я землю эту люблю. Люблю за такие случаи. Деда Уса вот уже несколько лет нет в живых, и только сейчас я, кажется, понял, что творилось в тот день на душе старика. Водянистые глаза, которые он объяснил попаданием мушки, были слезами наполнены… Слезами умиления и восторга от увиденного. Такая природная красота не могла не растрогать деда. Знающий людей и жизнь, он не мог и предположить, что судьбе под силу чем-то его удивить, а она удивила, порадовала. Журавли его больное сердце обновили… А меня жизнь все-таки больше одарила. Я это в детстве увидел, дольше и буду вспоминать".

Когда Андрей зашел в ворота бабушкиной усадьбы, родителей и тети с дядей уже не было. Спасский заглянул во времянку и стал рыться в поисках пластиковых бутылок. Три удалось найти в серванте. Еду, оставшуюся после праздника, он тоже захватил с собой. Во времянку заглянула бабушка:

— Ты далеко?

— На пикник, — отрезал Андрей.

***

Спасский вернулся в кузницу. Парни толпой сгрудились вокруг Купреянова, а тот лежал на спине и, сложив руки по швам, одурманенными глазами глядел в потолок.

— Все вон отсюда! — твердо сказал Андрей и красноречивым жестом указал на улицу.

— Когда он вот так говорит, с ним лучше не спорить. Сваливаем, — обратился Санька к деревенским и направился к выходу.

Романов с Воронцовым повозникали для порядка, не спеша поднялись с корточек, и исподлобья посмотрев в непроницаемое лицо Андрея, скрылись за дверью.

— Плохо? — склонившись над Мишкой, спросил Спасский.

— Да, очень… Очень плохо. Умру я. Спас, дай воды глотнуть. Воды-ы-ы, — застонал Купреянов, протягивая руку к пакету.

— Ты смотри, какой наглый. Воды ему. Как будто все теперь обязаны перед ним на цырлах ходить… За водой сбегай, поднеси. Принц датский.

— Я умоляю — воды. Неужели не видишь, как мне хреново, — облизав пересохшие губы, прохрипел Купреянов.

— На держи, — снисходительно сказал Андрей и всучил бутылку в руку страдающего парня.

Мишка жадно припал к горлышку и не успокоился, пока не опустошил полуторалитровую бутылку до дна.

— Уф, полегчало, — сказал Мишка, выдохнув воздух из легких.

— Ты зачем, парень, жизнь свою калечишь? Хоть капелька ума в твоей червивке должна же быть. Это ж наркотик. Легкий, но от этого он наркотикам быть не перестает. Отца с матерью хотя бы пожалей. Неужели ты, — как бы тебе это объяснить?

— Что ты меня "лечишь", Спас. Нет у меня отца. То есть он так-то есть, только запивается. Мать тоже выпивать стала… Ты когда-нибудь одни макароны с хлебом целый год жрал?

— Нет… Но это не означает…

— Означает. Мне все равно не жить. Я не хочу возвращаться домой, и ты мне не указ. Единственное, чего хочу, так это красивой быстрой смерти. Без мук. На это, надеюсь, имею право. Ведь я никому не нужен. Никому.

— Мне.

— Врешь… А если нет, тогда спаси меня. Давай! Ну, чего же ты ждешь? Мне нужна работа, квартира, деньги. А еще грохни мою мать, чтобы не мучилась. Ей ведь тоже скоро конец, синюшной.