Виктор Пронин - Падай, ты убит!

— Вот-вот, и я о том же, — Адуев посмотрел на Шихина с испытующим прищуром, который выработался у него при вынужденных посадках и всплытиях в суровых условиях Кольского полуострова, когда он всматривался в окуляры, в объективы, перископы и панорамы, изыскивая самый ничтожный шанс спасти для государства технику и собственную жизнь. И тут же обратив взор в книгу, Адуев заговорил нараспев и с выражением в голосе: — Образ строителя нового общества будущего всегда характеризовался выдающимися душевными качествами, высочайшей степенью нравственности, самозабвенной преданностью всевозможным идеалам, радостной готовностью пожертвовать своей жизнью и жизнью близких во имя всеобщего торжества, во имя победы угнетенных трудящихся всех стран и народов, ради счастливого ликования наших далеких потомков, которые со слезами благодарной признательности воспримут...

Шихин, уже собравшийся уходить, заинтересованно обернулся.

— Там что, так и написано?

— Нет, я еще и от себя добавляю. А что, заметно?

— Я слышу, текст прямо за душу берет... Неужели, думаю, в учебниках стали так писать... Только это... Насчет будущего... Вот как ты смотришь, если, к примеру, Иван Грозный решил бы построить общество будущего? Для нас с тобой, к примеру...

— А почему Иван Грозный? — подозрительно спросил Адуев.

— Ну какая разница! Пусть будет Василий Темный!

— Не понял! — сказал Адуев так твердо, будто был уверен, что каждое его слово записывается на магнитную ленту, тут же расшифровывается и машинистки уже печатают текст, который мгновенно передается куда надо и становится уличающим документом.

— Вот ты говоришь, что мы строим общество будущего, то есть для наших иотомков. А я спрашиваю — что получилось бы, если бы наши великие предки задумали сварганить общество для нас?

— Да это был бы кошмар какой-то! — расхохотался Адуев, что-то сообразив.

— А мы вот строим и ничего не боимся — ни смеха потомков, ни их сочувствия... Наверно, будут и смех, и жалость... Заглядываем на тыщу лет вперед, а сами от доносов отказаться не можем. Как ты думаешь, в строительстве ликующего общества анонимки помогают?

Адуев некоторое время в упор смотрел на Шихина, и чувствовалось, что за крепким лбом его идет напряженная работа мысли, которая охватывает не только настоящее, но устремляется вдаль и ввысь. Видимо, не обнаружив в будущем ничего обнадеживающего, увидев там одни лишь опасности и подвохи, Адуев взял Шихина за локоть, отвел за малинник поближе к туалету, но, заметив в деревянной будочке розоватую суету, увел Шихина к рябинам. И только там, обернувшись по сторонам, спросил:

— Тебе что, одной анонимки мало? Еще хочешь?

— Ваня! Но ведь я говорю с тобой, с человеком надежным, с другом, с верным и неподкупным товарищем...

— Заткнись. Марсела все твои мысли во сне улавливает. А у нее сочинение. Возьмет да изложит... Меня, само собой, за задницу и на солнышко... Что же прикажешь, тоже такую халупу подыскивать в лесах Среднерусской возвышенности?

— Зачем, есть леса и погуще — в Коми, на Сахалине, Камчатке... Прекрасные леса! Там, знаешь, белые грибы некому собирать!

— Вот там и договорим, — Адуев развернул Шихина и подтолкнул к дому.

Из авторских черновиков.

Не забыть описать ночной сад, тени от луны, невидимое шуршание ежей, вечерний дождь в саду, лунную рябь листьев... И дождь, побольше дождя. Его струи текут с крыши на флоксы, мерцает под дождем влажная кирпичная дорожка, Шаман врывается на террасу и встряхивается так, что всех окатывает брызгами...

Ночной сад должен стать как бы еще одним действующим лицом. И когда въедливый и бдительный редактор спросит, а где, Виктор Алексеевич, ваш положительный герой? — ему тут же под нос этот сад с ежиками, белками, чернушками, полоумным медведем, перепуганным лосем... Чтоб не думал он, что Автор занимается сплошь очернительством.

Марсела...

Ее будоражат пробуждающиеся желания. Мечтает прогуляться по лунному саду нагишом. И прогуливается. И ничего страшного не происходит. Мелькнет иногда среди ночи обнаженная женская фигура и пропадет в листве. Соседи стали поговаривать о привидениях... Но больше всего это должно взволновать Нефтодьева, который в самых простых вещах расположен видеть символы, знаки, приметы...

Федулов все-таки затащит Марселу на чердак, это ему удастся... Но кончится все конфузом. У Федулова слабость — здороваясь и прощаясь, норовит лизнуть человека в щеку. Лизун. Собачья привычка. Вроде шутка, озорство, а на самом деле болезнь. Или норок? Он и Марселу лизал на чердаке.