Евгений Войскунский - Девичьи сны (сборник)

– Ну, понесло тебя, – негромко замечает Ольга.

А его, и верно, несло. Может, просто выговориться захотелось при неожиданной встрече с московским прошлым – излить накопившиеся впечатления другой, совсем не похожей на это прошлое, жизни.

– Возле бывшей церкви францисканцев торговала морскими раковинами женщина невозможной красоты. Глазищи в пол-лица. Я и утонул… утонул в ее глазах… – Олег прикуривает от окурка новую сигарету и откидывается на белую спинку пластмассового стула, курит быстрыми затяжками.

– Ну и что она, твоя красавица? – спрашивает Ольга.

– Чару, – говорит Олег сквозь дымовую завесу. – Так ее и звали – Чару. Она была маратха. Я купил у нее большую розовую раковину, мы разговорились, она умела по-английски. Я спросил, откуда раковина, а Чару посмотрела на меня… или сквозь меня… и говорит, что такая раковина уже была у меня в руках – в прошлой жизни.

– В прошлой жизни? – переспрашивает Ольга. – Как это?

– В бывшем перевоплощении я был португальским моряком – так она сказала.

– И ты поверил?

– Да.

– Твои вечные фантазии, – говорит Ольга.

– Чару сказала, что Дающий может в один миг открыть человеку целый мир, надо только уметь видеть.

– Что за Дающий?

– Так они называют Шиву. И я однажды увидел… Это было под Новый год. Мы поднялись на холм к вилле Браганса. День был, как всегда в Гоа, теплый и влажный, над нами плыли облака. Мы сидели на траве, я говорил о рассказах Сатхе, которые только что прочел. Вдруг заметил, что Чару выключилась. Она сидела, прикрыв глаза, очень прямо, и что-то шептала. Невольно и я стал тянуться кверху. Тут из-за облаков вырвался свет. Очень яркий луч света. Чару мне крикнула: «Look!» И я увидел… Я будто взлетел над своей оболочкой и сверху увидел не только Гоа, но и все Малабарское побережье… горы, зеленые берега, море, пену прибоя…

– Трепись, – говорит Ольга.

Но, глядя на прежнего друга, она не видит в знакомых синих глазах усмешки, в былые времена сопровождавшей его трепотню. Нет, не усмешлив взгляд Олега. От этого становится даже немного не по себе.

– Это было недолго, – продолжает Олег. – Но я понял одну важную вещь. Своим внешним зрением мы видим лишь привычный облик мира, а не его сокровенную глубину.

– Побережье, которое ты увидел, это и есть сокровенная глубина? – спрашивает Джамиль, глядя исподлобья.

– Нет. – Олег расплющивает окурок в пепельнице. – Давайте о другом. Ребята, я тут работаю в клубе La Costa и хочу предложить…

– Ну и что твоя Чару? – прерывает его Ольга. – Долго ты с ней жил?

– Недолго. Вдруг приехал ее муж. Я и не знал, что она замужем.

– Он набил тебе морду? – интересуется Джамиль.

Олег смотрит на него, морща загорелый лоб под рыжевато-белобрысой прядью длинных волос.

– Он был здоровенный бородатый маратх. Он на своем катере шастал вдоль всего побережья, с помощником, они ныряли, искали раковины. Да, он вполне мог набить мне морду. Но Чару сказала, что он меня убьет. Убьет, если я немедленно не покину Гоа.

– И ты покинул?

– А что же оставалось делать? Так вот, я тут работаю в клубе, который…

– Куда же ты бежал из Гоа?

– Ты правильно сказала: я бежал. Какое-то время скитался по побережью, можно сказать, как саньяси, то есть бездомный бродяга. Ну ничего. С английским в Индии не пропадешь. Я брался за любую работу – мыл машины, мыл посуду в ресторанах. Даже плел циновки из кокосовых волокон – кстати, это дело очень нелегкое. Ну а потом… Опять Чотто помог, я улетел в Малайзию.

– И что ты там делал? Продавал самоцветы?

– Мои самоцветы остались у Чару. А в Пенанге я работал садовником в доме богатого китайца. Прогуливал его собак. Когда надоело, уехал в Кланг. Бывало, за день съешь только пару бананов, они там дешевые. Ночевал в заброшенной лодке… на автомобильной свалке… – Он тихо смеется. – Под шелест пальм спится хорошо… Потом уехал в Куала-Лумпур. Там я месяц ждал визу в Испанию. В Мадриде мне повезло. В Прадо я торчал перед полотнами Гойи – там потрясающий Гойя! – вдруг рядом со мной возник скандал. Служительница требовала от одного посетителя, чтобы он перестал фотографировать, в картинных галереях это запрещено, а он щелкал и щелкал, потом сказал «sorry» и убрал камеру. Он был, знаете, похож на киноартиста Пьера Ришара, такой же мелкокудрявый, экспансивный. Спрашивает меня: «Вы говорите по-английски? Правда, эту “Молочницу” Гойя писал с моей жены?» Я посмотрел – и верно, «Молочница из Бордо» невероятно похожа на спутницу этого фотографа. Она стояла рядом с ним и улыбалась такой, знаете, загадочной улыбкой.