Евгений Войскунский - Девичьи сны (сборник)

– Нет, Юра. Непозволительно любое вмешательство. Нельзя переделывать то, что создано природой.

– Скажи еще: Господом Богом.

– А хотя бы и так.

– Если б человечество придерживалось этой догмы, мы бы с тобой жили в пещере, носили звериные шкуры и бегали с длинным копьем за антилопой.

– Ну почему же? Я ведь не отрицаю естественный ход развития вида гомо сапиенс. Зачем-то человек понадобился природе, или Господу Богу, и он появился, и, пока он не нарушал законов природы, не тщился ее переделать, все было в относительном порядке. Хотя, конечно, с ростом технологической цивилизации становилось все меньше гармонии. Но в двадцатом веке человек стал к природе в резко враждебные отношения. Как будто у него есть выбор сред обитания и ему безнаказанно сойдет губительная деятельность. Опустошаются леса, химией и нечистотами травятся реки, в океаны выливаются целые озера нефти…

– Согласен, но мы не экологическую проблему решаем.

– Это все к тому же вопросу. Вмешательство в любые формы жизни – опасно. Это ведет к вырождению. Любая жизнь, каждая ее естественно сложившаяся форма ценна сама по себе.

– Если ты думаешь, что произнес новое слово в философии…

– Не претендую, – отрезает Штейнберг. – Я не философ вообще, не натурфилософ в частности. Мне понадобилось целых семьдесят лет, чтобы прийти к простой мысли, к догмату Аристотеля: «Natura non facit saltus».

– Просвети, пожалуйста, старого дурака, не сведущего в латыни.

– «Природа не делает скачков».

– Ага, saltus. Сальто мортале… Послушай, латинист. Двадцатый век только тем и занят, что опровергает этот ветхий догмат.

– В том-то и дело! Люди, будучи частью природы, начисто об этом забыли. Они подстегивают, нахлестывают ее, как обезумевший возница лошадей, и лошади несутся вскачь – куда? Природа содрогается в конвульсиях землетрясений, наводнений, кислотных ливней. Уж не говорю об ожесточении, с которым люди истребляют друг друга. Войны, социальные эксперименты, террор уносят миллионы жизней. Хватит, хватит… Слишком много ретивых благодетелей… Оставьте человека в покое. Пусть он пройдет свой естественный путь, предназначенный природой… или судьбой… медленно и плавно минуя возрастные этапы… без скачков… Жизнь – не экспериментальное поле, жизнь – это таинство. Она самоценна. Нельзя пускать ее вскачь…

Круглов, слушая, все с большим изумлением смотрит на старого друга. Не похоже это на Штейнберга. Хоть и сдерживает он себя, а волнение прорывается – в словах, в интонации, в том, как палкой постукивает по перилам мостика. Да что это с ним, куда делись его невозмутимость, ирония?

– Ладно, – обрывает вдруг Штейнберг самого себя. – Разговорился… Пошли, Вера нас ждет.

Вера Никандровна встречает их у калитки.

– Ну что это вы запропастились? Чай успел вскипеть и остыть, а вы…

– Вера, у меня в чемоданчике банка бразильского кофе, – говорит Круглов. – Сейчас достану.

– Пей, если хочешь, сам. Мы кофе не пьем.

Вера Никандровна за минувшие годы постарела, похудела, на щеках прорезались сеточки мелких морщин. Она в простеньком зеленом платье-халате, босая.

– Ну хоть колбасу прими в подарок. – Круглов поднимается на веранду, проходит в дом.

– Галка спит? – спрашивает Штейнберг. – Не буди ее, пусть отсыпается.

– Не крутись под ногами, Рекс, – говорит Вера Никандровна собаке-овчарке, пытающейся привлечь к себе внимание хозяев. – Пусть отсыпается. Леня, мне показалось вчера, когда ты их привез, что у Галочки что-то произошло.

– Вечно тебе что-то кажется. Просто умученная от городской жизни.

Круглов спускается с веранды во дворик, протягивает Вере Никандровне палку колбасы в целлофане.

– Спасибо, Юра. У нас такой не бывает. Садитесь, мальчики.

Они садятся на скамьи за деревянный некрашеный стол под яблоней.

– Это финский сервелат, – говорит Круглов. – На День Победы дали в заказе фронтовикам.

– Хорошо живете в столицах, – говорит Штейнберг. – Сервелат кушаете. Артишоки небось тоже выдают?

– Молчи, домовладелец.

Они едят дымящуюся овсяную кашу. Еще на столе хлеб и крупно нарезанная Верой Никандровной колбаса.

– Да, я домовладелец, – подтверждает Штейнберг. – А что, это плохо? Это, если хочешь знать, главное достижение моей жизни. У человека должен быть свой дом и свой сад. Но каких трудов это стоило!

– Не говоря уже о деньгах, – дополняет Вера Никандровна. – Пришлось продать всю нашу библиотеку. – Она кидает Рексу кусок колбасы, тот ловит на лету и еще просит, повизгивает. – Хватит, Рекс. Финский сервелат не для собак.