Евгений Войскунский - Девичьи сны (сборник)

– Собаки, – замечает Штейнберг, – похожи на детей: так же пылко любят колбасу. Но есть, конечно, и различия между ними.

– Тонкое наблюдение, – говорит Круглов одобрительно.

– Еще овсянки, Юра? – спрашивает Вера Никандровна.

– Нет, спасибо. Домик у вас, в общем, ничего. Плохо, что сортир во дворе. И комнат всего две, маловато.

– Бог даст, пристроим третью, – говорит Штейнберг. – Этот дом принадлежал младшему сыну Юсуфа Юсуфова. Помнишь старика?

– У которого вы снимали полдома? Он еще жив?

– А что ему сделается? По его воспоминаниям и моим расчетам ему не менее ста пятнадцати лет. Он родился вскоре после отмены крепостного права.

– Я так и думал, что он участвовал в добровольном присоединении Кавказа к России.

– За истекшие полвека твои шуточки не стали умнее. Так вот, старик жив. Умер его младший сын, тоже, конечно, старик, дом опустел, и Юсуф продал его нам сравнительно дешево. Юсуф – редчайший пример выживания человека в смертоносных условиях. Войны и революции. Коллективизация. Нашествие. Гибель братьев, сыновей. Выселение балкарцев в казахстанские степи. Десять раз у него вырубали или загаживали сад. Сто раз он должен был сгинуть, сдохнуть, окочуриться. Ан нет. Вот я тебя свезу к старику, пусть он сам изложит, в чем секрет его долголетия.

– Так чай или кофе будешь пить, Юра? – спрашивает Вера Никандровна. – Чай? Тебе покрепче?

– Все равно.

– Никакого секрета нет, – говорит она, наливая чай в большие чашки. – Просто Юсуф всю жизнь держится за свой клочок земли.

– Его отдирают, а он держится, – уточняет Штейнберг. – Но не только в этом заключается штука жизни.

Кто-то стучит у калитки. Вера Никандровна идет открыть, слышен взволнованный женский голос.

– Так в чем же штука жизни? – спрашивает Круглов, отпивая из чашки.

Но Штейнберг молчит.

Возвращается Вера Никандровна.

– Леня, я иду к Савченкам. Что-то с их Димкой стряслось, весь горит.

– Галка проснется – сходит посмотрит Димку.

– Нет, я схожу. Галочка будет спать до обеда.

С белой сумкой, вынесенной из дому, она направляется к калитке.

– Вера, туфли надень! – говорит ей Круглов, но она не отвечает, только головой качнула.

– У нее теперь пунктик – босая ходьба, – говорит Штейнберг. – Да тут недалеко, через дом. В поселке есть медпункт, и фельдшер многоопытный, только ленивый, все равно, чуть что, бегут к Вере.

– Она ведь не терапевт, не хирург…

– И не дантист, – кивает Штейнберг. – Она и не делает операций, и зубы не удаляет. Но заговорить может.

– То есть как?

– Ну, у Веры свой подход к болезням. Лечит она главным образом травами. И между прочим, бесплатно. Если ты наконец кончил пить чай, то пойдем, я хочу показать тебе сад.

Сад совсем маленький – несколько яблонь, айва, груша, две-три клумбы цветов и аккуратный квадратик земли, над которым торчат зеленые метелки.

– Видишь эти всходы? Ты не представляешь, сколько трудов положено, чтоб раздобыть семена. Это венерин башмачок. – Штейнберг делает паузу, чтобы насладиться эффектом.

– Замечательно, – говорит Круглов. – А где же араукарии?

Двое едут на велосипедах по проселочной дороге, обсаженной тополями.

Галя, в белой блузке и тренировочных брюках, мчится впереди. Оборачивается, одной рукой поправляя разлетающиеся волосы:

– Не слишком быстро еду, дядя Юра? Поспеваешь?

– Поспеваю кое-как, – ворчит Круглов, усердно крутя педали. – Зря я когда-то научил тебя ездить на велосипеде.

– Все вы несносные зануды, – смеется Галя.

– Кто – мы?

– Учителя! Нет чтобы порадоваться успехам ученицы.

– Я радуюсь.

– Незаметно, дядя Юра! Ну ладно. – Галя сворачивает с дороги в поле. – Привал!

В тени огромной чинары она спрыгивает с велосипеда. Круглов прислоняет свой велосипед к могучему стволу, отдувается, вытирает платком лицо.

– Эту чинару я помню с детства, – говорит Галя, отвязывая от багажника сумку. – Папа говорил, ей лет двести, а то и больше.

Они садятся на траву, Галя наливает кофе из термоса в бумажные стаканчики.

– Далеко еще до твоего водопада? – спрашивает Круглов, принимая из ее рук стаканчик.

– Далеко. Но если ты устал, дядя Юра…

– Я запыхался, но не устал. Послушай, Галочка, – говорит он, помолчав, попивая кофе, – ты обещала прояснить мне один немаловажный вопрос.

– Какой? – взглядывает она на Круглова.

– Как надо жить. Это когда мы летели в Минводы, ты сказала…

– Совершенно не помню. – Галя быстро-быстро мотает головой, и что-то есть лукаво-озорное в этом ее движении. – Никогда об этом не задумывалась, я просто живу как живется.