Дуглас Кеннеди - Момент

— Я люблю тебя. Я это знаю.

— А я знаю, что ты потрясающий мужчина и заслуживаешь большего счастья, чем есть у тебя. Но я не та женщина, с которой можно сотрудничать в этом проекте.

— Но ведь нам так хорошо вместе, мы так подходим друг другу.

— Есть границы, которые я не намерена переступать.

— Но согласилась бы ты по крайней мере, посмотреть, как станут развиваться наши отношения, если я буду рядом?

— Буду откровенна, Томас. Мне нравится встречаться с тобой. Я обожаю секс с тобой. Прогулки по берегу. Наши ночные вылазки… но только если ты потом исчезаешь на недели. Возможно, ты сочтешь это некоторым самоограничением. Но я уверена, что причина наших безоблачных отношений — помимо того, что ты никогда не жалуешься мне на свою жену, хотя я вижу, как ты несчастлив с ней, — как раз в том, что мы не присутствуем постоянно в жизни друг друга.

— Если я действительно перееду в Нью-Йорк, это не значит, что мы будем вынуждены встречаться каждый вечер.

— Но я могла бы этого захотеть, что для меня очень тревожно. На сегодняшний день меня вполне устраивают эти романтические путешествия с тобой или с кем-то еще.

— Даже притом что, как ты сейчас призналась, могла бы захотеть жить со мной?

— Верно. И если тебе это кажется великим противоречием… что ж, пусть так и будет. Меня это устраивает. Но, как настоящий путешественник, ты ведь знаешь, что есть места, куда лучше не совать нос.

— Я действительно однажды отказался ехать в Лагос.

— Очень остроумно. Но я знаю, что ты понимаешь, о чем я говорю. Ведь я чувствую, что тебя — также, как и меня, — обожгло чем-то или кем-то. И с тех пор ты много лет скорбишь об этом, зная, что в твоей жизни, возможно, уже никогда не будет того, что было с ней.

— Неужели я так прозрачен? — грустно улыбнулся я.

— Интим многое обнажает, не так ли? Когда мы вместе — и особенно когда занимаемся любовью, — я чувствую ту боль, что ты несешь в себе, и твое страстное желание вычеркнуть ее новой любовью.

— Моей любовью к тебе.

— Я знаю. Я вижу это в твоих глазах. Но… извини… я просто не могу переступить эту черту. У меня на то свои причины, и я бы хотела сохранить за собой право не объяснять их. Скажу только одно: я бы очень хотела, чтобы было по-другому.

Больше мы не возвращались к этой теме в оставшиеся два дня, проведенные в джунглях Коста-Рики. Когда мы вернулись в Штаты и я поцеловал ее на прощание в аэропорту Кеннеди, прежде чем бежать на стыковочный рейс до Бостона, ее глава наполнились слезами, она уткнулась мне в плечо и произнесла всего три слова:

— Мне очень жаль.

На следующее утро я проснулся и обнаружил в почтовом ящике своего компьютера письмо от Элеанор, отправленное ночью. Она писала, что «нам пора расстаться, пока все не зашло слишком далеко, иначе будет очень больно».

Я ответил ей, что любовь — это всегда риск, но в нашем случае риск оправданный. Она промолчала. Эта вспышка чувств, готовность снова рискнуть своим сердцем совпали с непростым моментом в моей жизни, когда я уже точно знал, что Джен спит с крутым юристом из отдела по слияниям и поглощениям, которого звали Брэд Бингли (во всех американских историях непременно присутствует парень по имени Брэд). И тем острее было чувство разочарования, даже притом что, сам нарушивший святость брачных уз, я не бесился от ревности, зная, что дважды в неделю Джен расслабляется в объятиях другого мужчины.

Вскоре после того, как я потерял Элеанор, произошло и другое событие: Джен предложили двухмесячный контракт в вашингтонском филиале ее фирмы. «Может, это и неплохая идея — расстаться на время, взять тайм-аут для переоценки», — сказала она. Пока ее не было, я играл роль отца для Кэндис. Когда она была в школе или на многочисленных внешкольных занятиях или пропадала в уик-энд с подружками, я писал берлинские мемуары, которые много лет назад мне запретил писать Бубриски. Я работал в таком темпе и с такой отдачей, что самому не верилось. Перечитывая заново свои дневники, я удивлялся не только тому, каким зеленым юнцом был тогда — даже не в смысле возраста, а в понимании жизни, — но и своему максимализму. С хронологической точностью воспроизводя историю нашей с Петрой любви, я ни разу не усомнился в искренности чувств, которые мы испытывали друг к другу. Да, в моих дневниках проскальзывало беспокойство о тенях ее прошлого. Да, я часто повторял, что боюсь потерять ее. И да, я с особой щепетильностью запротоколировал каждую минуту той страшной последней ночи в Берлине, когда в приступе гнева и отчаяния я разрушил все что можно.