Дуглас Кеннеди - Момент

«Увидите».

Надзирательница похлопала меня по плечу, давая понять, что я должна встать. Спустя пять минут я оказалась в гараже, и меня посадили в фургон вроде того, в котором доставили сюда, в такую же клетку, которую заперли на замок. Потом заднюю дверцу закрыли, и я расслышала какой-то механический шум — видимо, открывались ворота гаража. Фургон сдал назад. Резко переключилась передача, и мы тронулись в путь.

Ехали мы, должно быть, около часа. Затем фургон остановился. Я услышала звук машин, подъехавших встретить нас. Фургон простоял еще около часа. Снаружи доносились голоса, но дул сильный ветер, и я не могла разобрать ни слова из того, что говорили. Потом вдруг грохнул засов, задняя дверь распахнулась, и фары стоявшего автомобиля осветили внутренность фургона. Мужчина в костюме взобрался в фургон и присел на корточки перед моей камерой. Он снял замок и произнес всего два слова: «Мы приехали», после чего вывел меня наружу.

Резкий порыв холодного ветра обжег мое лицо. Падал снег. Я догадалась, что мы находимся на середине моста. В свете фар впереди стоящего автомобиля я увидела группу мужчин и женщин в штатском и военной форме. Мужчина в костюме взял меня за руку и повел к ним. Женщина сделала шаг мне навстречу. Мой сопровождающий буквально передал меня ей из рук в руки. Глаза слепило светом фар, снегом, я была в смятении от всего происходящего и даже не могла разобрать, кто эта женщина и как она выглядит. Мои шаги были робкими и осторожными. Я была невероятно слаба.

Женщина тотчас обняла меня за плечи и сказала:

«Петра Дуссманн, я — Марта Йохум из Bundesnachrich-tendienst, западногерманской разведывательной службы. Добро пожаловать в Бундесрепублик».

«Я не понимаю», — пролепетала я.

«Давайте сядем в тепло», — сказала она.

Она проводила меня в большую машину, возле которой стоял полицейский. Распахивая передо мной дверцу, он тронул меня за плечо рукой в перчатке и сказал одно слово:

« Willkommen » [86] Добро пожаловать (нем.). .

Я села на заднее сиденье этой огромной машины рядом с фрау Йохум. За рулем был еще один полицейский. Рядом с ним впереди сидел мужчина в дорогом пальто. Он обернулся. На вид ему было около тридцати, и он был очень хорош собой. Он улыбнулся мне.

«Это герр Ульман. Он сотрудник американской миссии в Западном Берлине».

«Очень рад видеть вас здесь, фрау Дуссманн, — произнес американец на хорошем немецком. — Вот уже много недель мы следим за вашим делом».

«Неужели?» — удивилась я.

«Я понимаю, все это кажется вам странным, — сказала фрау Йохум. — Но завтра вам все объяснят, после того как вы хорошенько выспитесь и как следует позавтракаете».

«Но почему я здесь? Я ведь никто».

«Не надо так думать о себе, — сказал Ульман. — Вы именно тот человек, которого мы хотели вызволить оттуда».

«Но я не диссидент, не политик. Я сроду не занималась никакой общественной деятельностью».

«Мы все это знаем, Петра», — сказала фрау Йохум.

«Как знаем и то, насколько безжалостно обошлись с вами и вашим сыном эти ублюдки, — сказал Ульман. — Прошу прощения за грубость, но, изучая ваше дело… как у вас отняли сына… у меня просто в голове не укладывается».

«У меня не только отняли сына, его поместили в другую семью. И мой муж-психопат сообщил в Штази, что мы — американские шпионы».

«Нам надо будет поговорить с вами о вашем муже», — сказал Ульман.

«Но это подождет до завтрашнего утра», — поспешила добавить фрау Йохум.

«Что-то случилось с Юргеном?» — спросила я.

«Нам очень многое предстоит обсудить, Петра, — сказала фрау Йохум. — И поскольку сейчас три часа ночи…»

«Если что-то случилось с Юргеном, я хочу знать об этом сейчас».

«Мы приготовили для вас очень уютное место, — сказала фрау Йохум. — Это прекрасная современная квартира, которая будет вашей на следующий месяц или больше, пока вы будете привыкать к…»

«Скажите мне, что с моим мужем, — потребовала я. — Я хочу знать сейчас, прошу вас».

Ульман и фрау Йохум нервно переглянулись. Потом Ульман мрачно кивнул, давая согласие. И вот тогда я узнала.

Фрау Йохум взяла меня за руку.

«Ваш муж повесился в камере несколько дней назад», — тихо произнесла она.

Не могу сказать, чтобы эта новость оглушила меня. Наоборот, она была исполнена трагического смысла. Юрген был, в лучшем случае, слабым человеком, и вряд ли он смог пережить ужасы изоляции в тюрьме Штази. Но хотя меня и не накрыло вселенской печалью, я все равно испытывала глубокое отчаяние — потому что знала, что теперь, когда отца нет в живых, а мать выдворена из страны, Йоханнес остался на попечении государства, и его могла усыновить любая семья.