Эфраим Баух - Оклик

Деньги они зашибают большие, на два месяца укатывают на юг, в Сочи да Гагры, а, возвращаясь, с последних станций телеграфируют вынести к поезду деньги, ибо задолжали всем и всякому.

– Так, брат, – говорит будущий жених Маши, выпивая со мной на посошок, – рудокоп хорошо понимает слепого, тож ведь живет на ощупь.

И как продолжение этого разговора на другой день является к нашим хозяевам слепой дед Матвий.

День начинается с того, что Алексей Палыч отправляется купить курам корм, которого не оказывается.

– Гляжу, – говорит Марья Ивановна, – вернулся значит, без корма, никуды из дому не выходить, а все веселее и веселее становится. Чтой-то, думаю, неладное. Поглядела, а он, как тать в ночи, гляжу, крадется в огород, лапками, значит, как кура, разгреб куст картошки, оглядел си, и так быстряком оттедова – бутылку, и к горлу, буль-буль, и опять туды, под кустик. Ах ты, думаю, лапоть старый, корму, говоришь, не было. Ну, ну. Вот и отобрала бутылку-то.

Старик стоит рядом, смущенно, как нашкодивший мальчишка, улыбается.

– Гляди-тко, кто к нам в гости, – говорит Марья Ивановна, – Божий старец, Владыко, прости нас и помилуй, дед Матвий… Заходите, гость дорогой.

Невысокий старик в обычной кепке, пиджачке явно с чужого плеча да с рюкзачком прямо, как леший, вывернулся из-за таежного поворота. И борода у него не вызывающих подозрений размеров, и движется бойко, опираясь на суковатую палку, и не подумаешь, что слепец. Лишь вблизи увидишь закрытые веки, подумаешь, лунатик, спит на ходу, в грезы ли погружен, глаза на минуту закрыл.

Странничек-то уж слишком современный: и эти, выходит, мимикрируют.

Только вот несуетность, глубинная, а не заемная, выдает породу.

Марья Ивановна вся в хлопотах: чего бы повкуснее старцу на стол поставить.

Алексей Палыч все беседу норовит наладить:

– Издалеку ныне, Матвиич?

– Гомонов двадцать, почитай.

– Читай с Читы, что ли, Господи помилуй?

– Бога побойся, Палыч. Намного помене.

– Каких это гомонов? – осторожно, хриплым голосом спрашиваю я.

– Каких, каких. Птичьих, ежу понятно, – Алексея Палыча сердит мое непонимание.

Осеняет: ну, конечно же, он все время во тьме живет, ему разделение времени на день и ночь просто ни к чему, а птицы гомонят каждое утро после сна, даже в морось, вот и его календарь: с утра до утра; воистину ощущение, что в гиблых и бескрайних этих пространствах лучший способ ориентироваться – вслепую: двигаться наощупь, на запах, на звук сквозь вечную штольню, называемую жизнью. Таких странников последний раз я видел еще в годы войны в селе Некрасове под Саратовым: их выбрасывала и опять поглощала степь, дорога, дали, и всегда, в самый страшный голод, им находилась корка хлеба и кружка воды.

Этому старцу, по силе, исходящей от него, надлежало быть генералом слепцов: ухитриться быть на свободе, не попасть в какой-либо дом стариков и калек, где их губит смесь поспешных удобств со скрытой жестокостью прислужников.

Я не отрывал от него взгляда, и он чуял это. И он казался мне затаившимся в слепоте образом зрячей, загнанной во тьму России.

По словам Алексея Палыча, являлся он всегда неожиданно и чаще всего ночью: очевидно запах и шорох людей предостерегал его от приближения к селам, а ослабление запахов и звуков говорило о том, что путь свободен.

Чем больше я приглядывался к нему, тем более напоминал он мне Конфуция неуловимым очертанием черепа и бородки. Мне представлялась жизнь во тьме, где все сохранилось, не истерлось на свету, где у всего иные ценности, где все мировые перевороты ощущаются только на слух да на гарь, да по количеству каторжан, которых лет двадцать назад, в тридцатые, нахлынуло слышимо-неслышимо.

Он казался без возраста. И все же очень стар.

Вводила в заблуждение легкость его движений и неутомимость в странничестве.

Ему ли было бояться мрака, если он в нем всю жизнь прожил. Не звезды, а ночные звуки были ему ориентирами, а запаха толпы он не терпел, и это его спасало от столкновения с нею.

И потому, чуя мой взгляд, Конфуций выглядел несколько сконфуженным:

– Тут у вас, Палыч, молодым духом… Люди новые? Бедовые?

– Да нет, Матвиич, люди хорошие, совестливые. Геолухи.

– Все мы олухи под Богом-то. Взрыватели, что ли? С Перевалу?

– Нет, – говорю, – мы из Москвы. Камни собираем, чтобы знать как горы здесь устроены.

– Золотишко ищете? Не там ищете-то. А камень трогать нельзя. Его чуть тронь, и пойдет весь край тратиться. Конец-то света с малого камешка и травинки начинается.