Анна Матвеева - Небеса

Я вытащила на волю желтый, оборванный с двух сторон том, в нем должно было найтись нечто важное.

Глаза у Богоматери были грустными — казалось, ей легче заплакать, чем смотреть так еще хотя бы минуту.

Из комнаты я вышла с чистым полотенцем наперевес, едва не сбив с ног маму. Она отпрянула:

— Глаша, может быть, ты хочешь кофе?

Мама сильно сдала в эти дни, но вряд ли я была причиной ее тоски.

— Да, мамочка, пожалуйста.

После душа я обнаружила тщательно накрытый стол, а еще обнаружила, что жалею мать изо всех сил — ей не для кого было теперь стараться. Отца потчевала Лариса Семеновна, Сашенька покинула отчий дом, но вот, внимание, ура — из дурдома возвращается сумасшедшая Глаша, и можно резать сыр светящимися пластинками, варить кофе, мыть румяные щеки яблок и сдирать целлофан с коробки конфет хирургически точным движением руки. Все это снова обретало ценность.

— Ты не сердишься, Глаша? Алеша строго запретил тебя беспокоить, поэтому мы не приезжали. Тебе стало лучше теперь, да?

— Я чувствую себя замечательно. — И вправду, как замечательно я себя чувствовала вне клиники.

— А у Сашеньки будет малыш, — сообщила мама.

Рука дрогнула, и горячий кофе пролился на колени — мокрое пятно вначале обжигало, а потом стало морозить кожу. Мама не удивилась, что я сбежала к себе в комнату, видимо, подготовилась к любым моим странностям.

«Теперь, когда мы расстались с Кабановичем, у меня никогда не будет детей», — думала я в свои двадцать два года, разглядывая холодное и мокрое пятно на джинсах. По форме пятно напоминало сердце, и я зачем-то позвонила Кабановичам.

На проводе очутилась Эмма Борисовна, она обрадовалась мне, но почти сразу начала рассказывать: Виталичек уехал в Германию с шефом и будет только к Новому году. Она может дать мне его телефон в Штутгарте, неуверенным голосом сказала Эмма, и я, конечно, отказалась. Простилась Эмма быстро.

Дома стало совсем невыносимо, но куда идти отсюда, я не знала. Мои малочисленные подруги давно растворились в прошлом, а бесцельно сновать по улицам не хотелось: благодаря «Роще» я боялась не только своего тела, но и тел незнакомых людей. Не следуя желанию, а только в силу безвыходности я поплелась к семейному гнездышку Лапочкиных.

Под тяжелой дверью сильно пахло борщом. Сашенька молча разглядывала меня в «глазок», открыла дверь и также молча ушла на кухню.

Я совсем не умею готовить, и нас с Кабановичем кормила милейшая Эмма, извращаясь в сложносочиненных рецептах. Зато Сашенька с детских лет собирала вырезки из «Работницы» и «Крестьянки», где крестьянок и работниц учили ставить тесто или стругать салаты. Готовила сестра с удовольствием, но никогда не ела свои произведения, а впрочем, она вообще крайне мало ела.

…Сашенька деловито удобряла багряное варево чесночными зубчиками, помешивала, пробовала его и всячески подчеркивала увлеченность действием.

— Тебя можно поздравить? — вежливо начала я, и сестра тут же вскинулась:

— Интересно, с чем?

— Но ребенок…

— Я пока не решила, оставить его или нет.

— О чем здесь думать, Сашенька? Свадьба, беременность — все как по нотам!

— Глаша, какая ты стала умная! Хорошо пролечили?

Сашенька была такого же цвета, как ее борщ. Срочно спасать ситуацию, менять курс разговора — лишь бы сестра не смотрела на меня так грозно. Я зажмурилась и выпалила наугад:

— На что похожа беременность?

Когда Алеша вернулся с работы, мы с Сашенькой пили чай: на столе красовались уютно разломанные булочки, а из комнаты, которую Лапочкин называл залой, летели позывы заокеанского телесериала. Через форточку неслись вечерние детские крики. Зрелище нашего единения было таким непривычным, что Алеша зачарованно глядел на нас добрую минуту.

До возвращения мужа Сашенька рассказывала, как ей теперь приходится — по утрам тошнота, к вечеру болит затылок и во рту гадко.

— А где твой Кабанович? — вдруг спросила Сашенька, но мне, пусть даже в качестве ответной откровенности, не хотелось рассказывать о Штутгарте. Я выложила на общий стол сестринской любви невнятное мычание, и тут крайне кстати пришел Лапочкин. На Сашеньку он смотрел с обожанием. Кабанович никогда не смотрел на меня даже вполовину того чувства, что считывалось с лица Алеши…

Сашенька отвечала ему прохладно, но я списала это на беременность. Живота у нее, кстати, пока не было: крошечный срок, то ли месяц, то ли два.

Дети на улице уже не кричали, даже самых непослушных загнали домой. Небо высыпало мелкими звездами, и пока мы курили на балконе, Лапочкин показал мне пояс Ориона, Плеяды и Кассиопею. Алеша с трудом огибал тему клиники, и даже страшно предположить, что обо мне думали родственники: начиная с родной матери и заканчивая вежливым Лапочкиным.