Анна Матвеева - Небеса

Епископ с тоскою вспоминал юродивую, она многое ему объяснила, но теперь растворилась бесследно — хотя он искал ее, спрашивал у нищих. «Не знаем, не видели, ушла, и Бог с ней», — говорил не старый еще мужик с ярко-розовой культей вместо левой ноги.

…Таким было это Рождество — одиноким, тихим и грустным. Правда, в храм Всех Святых, где владыка служил праздничную полуночницу, пришло столько народу, как ни одним годом прежде. У епископа была отличная память на лица, но, вначале обрадовавшись новым людям, он тут же поранился простой догадкой: им хотелось поглазеть на оскандалившегося архиерея, который стал местной достопримечательностью наравне с покосившимся от времени памятником деревянного зодчества или чугунным якорем, накрепко впаянным в набережную городской реки. Надо посмотреть, пока не сняли с проката бесплатный фильм — вот люди и спешили в храм, как в зоопарк. Подозрения, к сожалению, оправдывались — новички не задерживались надолго и, вдоволь насмотревшись на владыку, покидали храм, не положив ни одного поклона. Впрочем, были рядом другие люди, но хоть епископ и чувствовал от них поддержку, все равно в воздухе ощущалась большая общая усталость — какая бывает от долгого бесплодного ожидания.

…Когда выключаешь свет и погружаешься в глубокую, как океан, темноту, уже через пару секунд можно различить неясные мебельные тени, и очертание окна, и даже собственная рука будет видна с почти дневной ясностью: черный воздух светлеет с каждым мгновением перед прицелом привыкших глаз. Так и владыка, мгновенно погруженный в мрак одиночества, надеялся привыкнуть к нему и даже разглядеть окружавшие тени: беда, что глаза его никак не могли приноровиться к темноте, а тени оказывались бледны и бесплотны. В эти дни епископ отдавал молитве все свое время, спать он перестал почти совсем и без сна не мучился.

На Святках в соборном доме неожиданно появился генерал Борейко — с разлапистой еловой веткой, неудачно похожей на те, что бросают за гробом. Генерал давно перебрался за город, и епископ никак не мог вспомнить, когда они виделись в последний раз. Выглядел Борейко смущенным, а вот архиерей так обрадовался гостю, что велел накрыть в трапезной: последнее время он ел запросто, поставив посуду на тумбочку.

— Ну что, владыка, светлого Рождества.

— Светлого Рождества, генерал. Рад, что вы меня не забыли.

Генерал насупился, стал похож на большую собаку.

— Как тут забудешь. Вы так много для меня сделали, владыка, но я не понимаю, я все равно не понимаю, почему вы молчите теперь, если все это неправда, конечно. Я с дочерью перестал из-за вас разговаривать, но и вы тоже, простите, вы не правы, владыка.

Разволновавшись, Борейко задышал быстро и часто, под чахлой сединой выступили красные пятна. Епископ только теперь заметил, как генерал состарился в эти годы. Размахивая рукой, которую время любовно раскрасило коричневым пигментом, генерал говорил:

— Откуда обычным людям знать, что происходит в церкви? Допустим, я хотя бы немного понимаю, о чем речь, но миряне, нецерковные люди, они же все воспринимают за чистую монету. А вы настолько не дорожите их мнением, настолько пренебрегаете ими, что не хотите даже слова сказать в свою защиту. Или покаяться, если виновны. А так зависать, как не скажу что в проруби, так нельзя делать. Человек всегда должен бороться за свое честное имя. Не для себя, так для других, для всех православных.

Владыка грустно улыбнулся:

— А если я не хочу бороться? Мне уготовано было такое испытание, так что теперь — отвечать тем же, обвинять в ответ? Платить журналистам? Организовать митинг в свою защиту? Нет, генерал, я пройду по этой дороге до конца. А люди, о которых вы говорили, те, что по другую сторону церковной ограды… Когда-нибудь и они узнают правду — обязательно. Я же принимаю это испытание, потому что виноват во многом — пусть и не в том, что пишет ваша дочь.

— Простите, владыка. Вера искренне заблуждается, она никогда не стала бы продавать свою совесть. — Генерал вздохнул. — Мужа бы ей другого. Этот Артем, он ей не подходит. Ей нужен настоящий мужик, чтобы взял за шиворот и держал в строгости. А этот… Слабак, рохля.

— Тут вы не правы, генерал. — Епископ стал строгим. — Артем совсем не рохля, просто ему вообще не следовало жениться. Семейная жизнь не для него, да еще с такой необычной женщиной, как ваша Вера…

— Вот и я о том же, — обрадовался генерал. — Совсем друг другу не подходят, давно это говорю.