Айрис Мэрдок - Дикая роза

Он налил виски в два стакана и стоял перед ней, хмурясь, покусывая ногти, рассеянно теребя себя за ухо, в котором со скрежетом перекатывался какой-то шар из железной ваты. Он спросил:

— Вы на меня не сердитесь?

— В каких нехороших чувствах вы меня подозреваете! У меня, конечно, бывает дурное настроение, но гневу и страсти моя старость равно чужда. Нет больше замка, на котором бы вызывающе реяли флаги. И вообще, почему это я должна на вас сердиться?

— Я не сказал, что должны. Я имел в виду… — Он заколебался. Ему не хотелось приписывать себе поступок, который пошел ей во вред, и она уже указала ему, как этого избежать. Однако жертва, принесенная ради нее, словно бы требовала признания. Но опять же он не хотел, оспаривая её толкование этой истории, показать, будто жалеет её. Но опять же это все-таки был поступок, и хотелось, чтобы она по крайней мере это оценила. В мозгу как будто прозвучал далекий, приглушенный пистолетный выстрел, и скрежет прекратился.

Эмма наблюдала за ним с легкой усмешкой.

— Если вы ждете от меня кары за то, что обеспечили Рэндла приданым, так не дождетесь. Это была гениальная идея. Жаль, что она мне самой не пришла в голову. Кстати, вы сигаретами богаты? У меня кончаются. Ох, эти отвратительные, с фильтром? Ну все равно, давайте.

— Я сделал это не только ради Рэндла, — сказал Хью. Он смотрел на её резкое, худое лицо, по которому пробегали огоньки лукавого юмора.

— Да, но сознайтесь, это доставило вам огромное наслаждение. Выходит, есть в вашем характере что-то этакое лихое, бесшабашное… И заодно уж, будьте добры, огня.

— Вы знаете, что я это сделал ради вас.

— Спасибо на добром слове. Я, конечно, польщена. Хотя репутация моя может и пострадать. Впрочем, за последнее время все наши репутации оказались изрядно подмоченными, верно? Я, пожалуй, глотну ещё виски. Этот сорт очень вкусный. Я предпочитаю его не разбавлять, а вы?

— Послушайте меня, — сказал Хью, усаживаясь с ней рядом. Он не желал, чтобы его страстный порыв, его мольба затерялись в её болтовне. Не желал, чтобы у него хитростью отняли эту сцену. — Я по натуре эгоист, и, когда говорю, что сделал это ради вас, надо понимать, что я сделал это ради себя. Будьте со мной искренни, Эмма, и не издевайтесь надо мной. Не чудо ли, что мы опять вместе, а раз чудо, не есть ли это веление судьбы? Пусть мои слова звучат глупо, но вы-то знаете, что я говорю правду. Я вас люблю, и вы мне нужны, и в конечном счете вы мне принадлежите.

— Ах, боже мой, что это, вы мне, кажется, делаете предложение? — Эмма даже слегка взвизгнула. — Мне уже лет двадцать не делали предложения.

— Не надо! — Он схватил её за руку.

— Нет, постойте, это предложение или нет? — повторила Эмма, глядя на него пытливо и весело.

Хью отпустил её руку.

— До этого дело ещё не дошло.

Секунду они молчали, потом дружно расхохотались.

— Честное слово, Хью, я вас обожаю. Вы бываете просто божественны. Но я не уверена, что из этого что-нибудь следует. Может быть, ничего больше и нет, только это.

— Что именно?

— Ну, вот это, это понимание, эта беседа, этот смех, может быть, просто эта минута.

— Если есть это, должно быть и большее. Когда я сказал, что до предложения дело не дошло, я имел в виду не то, что только ещё веду к нему разговор, а то, что мы сами ещё не знаем точно, чего хотим.

— А чего вы хотите приблизительно?

— Приблизительно — всего.

Она опять рассмеялась.

— Это много, Хью. А впрочем, может быть, и не так много? Может, мы уже пустые внутри, как высохшие тыквы, знаете, которые гремят? Принадлежать друг другу «в конечном счете» — это очень уж умозрительно. Горе в том, что конечный счет уже наступил.

— Нет, нет, нет! — Он чувствовал прилив бодрости, оттого что заставил её слушать и отвечать, от ощущения непрерывности между старой любовью и новой. Та же любовь, та же любимая.

— Ох, как же вы собой довольны!

— Эмма, — сказал он, — вы только не говорите в душе «нет». А остальное предоставим судьбе.

— Дорогой мой, в душе я не говорю ничего. Я законченная феноменалистка. А уж если я говорю, так что-нибудь вроде «виски» или «пора пить чай». Дайте мне ещё одну из ваших мерзких сигарет.

— Вы отлично знаете, что мы не старые. Люди не стареют. Старость в этом смысле — это иллюзия молодых.

— Я — старая, — сказала Эмма. — Вернее, у меня нет того признака молодости, который есть у вас, — чувства будущего, чувства времени. Я всего лишь клубок ощущений, в большинстве неприятных. Что до других людей — либо они со мной, либо не существуют.