Драго Янчар - Северное сияние

— Ваше дело, — сказал Буссолин, — что вы, по личной вашей воле, покинули достойное общество, ваше личное дело также, что вы злоупотребили нашим доверием. Вы вольны выбирать себе компании, — сверкнул он глазами на тондихтера, который заерзал на стуле под его взглядом, — шататься по кабакам с пьяницами и бродягами, и уж тем более ваше дело появляться у всех на глазах в определенном состоянии, хотя это и выставляет вас не в лучшем свете.

У меня перехватило дух. Кого я покинул? Какую компанию я себе выбрал? Для чего он все это мне говорит?

— Да, все это — ваше личное дело. Но не только ваше, собственно, именно это я и хотел вам сказать. Вы своим новым приятелям рассказываете вещи, которые никого не касаются, в том числе и вещи интимные, если только я правильно проинформирован.

Я смотрел на него как дурак. Какая муха их всех там покусала посреди восточных ковров? То, что было между мной и Марьетицей, в конце концов, касается только нас двоих, ну, может быть, еще инженера Франье Самсу, а то, что болтают в различных компаниях, тут уж ничего не поделаешь. Так повелось меж людей. Какие полномочия имеет Буссолин, этого, при всей моей доброжелательности, я не мог понять.

— Вы неправильно проинформированы, — только и смог я сказать, ибо ничего другого не пришло мне в голову.

— Речь не только об этом, не только о выборе компании, речь о том, что вы злоупотребили нашим доверием и теперь другим рассказываете о нас разные небылицы. Жить среди людей, которые открыли вам не только двери своих домов, но и свои сердца, да-да, не усмехайтесь, пожалуйста, свои сердца. И после этого так подло их предать — это… это, говоря прямо, есть не что иное, как презренное человеческое ничтожество.

Буссолин оставался самим собой, Буссолин был рыцарем, Буссолин, как она как-то сказала, был необыкновенно благородным человеком. И говорил он с пафосом и достоинством.

Я не знал, что ему ответить. Но тут вмешался тондихтер.

— Извините, господни Валентан, только господин Эрдман ничего мне не говорил. Мы беседуем о музыке и о родине.

Обнаружилось, что тондихтер вполне прилично говорит по-словенски.

— Я не с вами говорю, — сказал Буссолин вежливым, но непреклонным тоном. — То, что я сказал, я сказал господину Эрдману.

— Однако господин Эрдман находится в моей компании!

— Разве не вы меня пригласили, — обернулся ко мне Буссолин. — Вы мне помахали или не вы?

Оба были рассержены и тем не менее, сохраняя полнейшую корректность, с достоинством отвечали друг другу. Наконец Буссолин откинулся назад и оглядел тондихтера внимательным взглядом.

— Что касается вас, то вы с вашей брахикефальной головой представляете для меня пустое место.

— С какой головой? — спросил я.

— Брахикефальной! — сказал Буссолин.

— Это уже оскорбление! — закричал тондихтер, и голос его стал неузнаваем. — Это очередная провокация, — кричал он, — это оскорбление личного достоинства! Человек даже в кафе не может посидеть, чтобы ему не плюнули в душу!

— Я не собираюсь тратить слова на этого представителя высшей расы, — сказал Буссолин прерывающимся голосом, — но вам я обязан высказать все. Вы сделали Маргариту несчастной, потом вы ее предали и, наконец, предали всех нас. Вы низкий и подлый человек. Вы аферист и лгун. Я не верю ни одному вашему слову. Ваше место там, — у него дрожала рука, когда он указывал в направлении Лента, — там, в этих грязных кабаках.

Он бросил деньги на стол и решительным шагом вышел из кафе. Красивую речь произнес, полную рыцарского достоинства. Как корректно и вежливо мне все высказал. Кажется, был способен влепить мне пощечину, выплеснуть коньяк тондихтеру в лицо. Мог бы даже плюнуть мне в рожу, коль скоро я такой подлец, как он тут изображал. Все оборачивались на нас. Тондихтер трясся от ярости.

— Теперь вы убедились, что это за люди. Шовинисты. Подлые душонки. Лавочники. Мразь.

И для такой мрази он красит небо в зеленый цвет.

Вот как получилось, что за вечер я не только выпил приличную дозу коньяка, но и превратился в подлеца, афериста, лгуна и предателя. Правда, зато я узнал о новой расовой теории. О теории господина доктора Вайнерта, знаменитого антрополога, которую тондихтер мне так подробно изложил. Он попросил у официанта бечевку и измерил мою голову. Что-то подсчитывал. Кивал.

— Ну что же, не так уж и плохо, — закончил он свои подсчеты. — Я полагаю, вы мезокефал.

Потом обвил бечевку вокруг своей головы. Он был яйцеголовым, а это означало, что его голова была носительницей высших культурных ценностей. Моя мезокефальная голова не слишком все это понимала.