Александр Тавровский - Исповедь пофигиста

Я не спорил — хрен так хрен, с сумкой так с сумкой. Да с кем там было спорить? Из сорока двух беженцев — двадцать из Москвы и Питера. Тоже мне, рвань столичная, из-под пуль сбежала.

Но с двумя я как-то быстро подружился. Или они со мной подружились, но быстро — это точно. Теперь у меня было аж два друга, два еврея: еврей Кузькин и еврей Сидоркин с женами — полный боекомплект. Что не может быть? Ну, не совсем евреи. Кузькин — тот совсем русский, а Сидоркин немножко и русский, и еврей, и якут, и бывший полковник — такая гремучая смесь! Я на него одним глазом смотрю — ну вылитый еврей, а с другого боку — вроде русский, в фас — точно якут, а полковник — откуда ни гляди. Советский, блин, солдат-победитель в отставке.

А Кузькин — тот интеллигент, хотя еще почему-то не сидел ни разу. Бородка такая клинышком, под еврея, а больше ничего такого. У Сидоркина жена научный коммунизм преподавала в МГУ. Ну как может она быть еврейкой? Если по-научному? А Кузькина Светка с круглыми бузами, может, и была когда-то чуть-чуть еврейка, может быть, но повадки, блин, точно русские. Ну, еврейская эмиграция в период упадка!

— А что вы, — говорит Светка, — хотите? Сюда всем хочется, не только нам, евреям. Правда, Валя?

А Вале ее, конечно, очень хочется. Какие у него еще аргументы? Хрен — во! Морда — во! Но по паспорту — журналист-инвалид, брешет: все внутри у меня вырезали, на одном сердце живу. Здрасьте! Как будто у меня два сердца.

Кузькины в хайм уже на своей машине прикатили, «рекорд» называется, из класса древних лимузинов. Ничего была машина. Я как на них глянул, так и понял: эти далеко пойдут. Подтвердят Валькину инвалидность вместо диплома и пойдут, и поедут — знай наших! Я их все предупреждал:

— Только не надо!

— Что не надо? — удивляются.

— По мне ходить не надо!

— А мы и не ходим, — обижаются.

— Пока — да.

После общего сбора мне почему-то жрать захотелось. А столовки-то в хайме нет, но есть кухня «Готовь сам!». Это не для меня, готовить я категорически не люблю. Люблю все готовое, и пищу тоже. А кто ее мне приготовит? Чтобы это узнать, пошел я на кухню.

— Ну, — кричу, — и где тут мое?

— А вот, — смеются, — твое: твоя электроплитка, твоя сковородка, твой чайник, твое место в морозилке.

А я не хочу в морозилку, я с детства подмороженный. Я, может, хочу на сковородку. И с картошечкой, с лучком, с колбаской, а грибки соленые отдельно. Кто ж их на горячую сковородку валит? Идиоты!

— Так, — кричу, — хорош, приплыли. Меняю импортную сковородку на готовый гамбургер, а плитку на банку сосисок. И пива, пива побольше! Тому, кто меня будет кормить, дарю всю недвижимость. Он будет богатым, а я сытым. Идет?

Пока они спорили, кто будет меня кормить, я стащил с чьей-то сковородки полножки Буша и съел без хлеба и кетчупа. Теперь можно было и послушать, что говорят интернационалисты на немецкой кухне.

— Вы знаете, тут уже жили наши после югославов. Одна семейка из Грузии до сих пор жива, все никак не уедут. Представляете, ищут себе квартиру с отдельным входом и обязательно с мраморной лестницей. У них там, в Грузии, был дом с мраморной лестницей. Мы, говорят, хотим такую же, чтоб чувствовать себя, как дома. Какого черта! И еще мраморное надгробие у входа! А эта грузинка постоянно куда-то летает. Выходит из комнаты и объявляет:

— Ну, я полетела!

А старик ее, грузин, за стенкой кричит:

— Куда?

— …Вы не в курсе? Как тут с работой?

— В курсе! А кто вы, собственно?..

— Я… художественный руководитель ансамбля песни и пляски «Русские частушки».

— Как мило! Зачем же вы, милочка, сюда приехали? Ехали бы в Израиль, на родину. Ах, вы тоже русская? Простите. Что ж вы покинули родину этих славных частушек?

— …Когда же нас отпустят по квартирам?

— Только после курсов немецкого: как выучитесь, так и уйдете.

— А если не выучимся?

— Что же вы, глупее турок? У них даже дети хорошо говорят по-немецки.

— Немцы тоже хорошо говорят по-немецки, хотя и с ошибками.

— А вы-то кто?

— Учитель немецкого языка, хотя и еврей.

— Тогда у вас никаких шансов! Свои ошибки они исправят сами.

— Кстати, «скорую» попусту не вызывайте, только по решению социаламта и фрау Бузе. А то им нужно по-немецки объяснить, чем ты болен.

— И в больнице больше двух дней не держат, все стоит гельд. Успеют вылечить — твое счастье. Зато хоронят за счет социаламта, тут без проблем.

— А я все откладывала на «черный день». Откладывала, откладывала…

Пошли, Рыжий! Принял дозу и отвали. Никому ты здесь не нужен, никто тебя кормить не собирается, еврейскую сироту. Съел свой честно украденный кусок — и на нары. Alles!