Александр Тавровский - Исповедь пофигиста

— Они ж вам, пан, все одно уже не нужны — граница скоро.

Насобирал я ему эти гривны и держу в кулаке. Он мне целую пачку квитанций выдал:

— Я не могу вам на всю сумму одну квитанцию дать, у меня все штрафы на три или четыре гривны, а у вас аж на двенадцать! Сами понимаете!

Я у него там расписался и собираюсь ехать.

— Пан! А деньги?

— Разве я вам не дал?

— Не дали, пан, — и глаза такие молящие, — посмотрите, пожалуйста, у себя в карманах. Не дали, пан, квитанции я вам дал, а денег вы мне не дали.

Я ему, раздолбаю, все отдал, а он мне снова жалуется:

— А здесь на одну гривну меньше.

— Да нет у меня больше гривен! На тебе квитанцию на одну гривну назад.

— Спасибо, пан!

Ну, снова таможня. Позади Родина-мать, впереди чужбина. Скорее бы на чужбину: залюбила меня батькивщына до смерти.

Въезжаю в пограничную зону. Тут где-то должен стоять мент с бумажкой для меня, что я в эту зону въехал, а его нет. Ну нет мента! Наконец появляется, смурной такой, оттянутый. Я ему говорю:

— А я вас, между прочим, тут жду.

— Не зима! Давайте права.

Я ему все свои бумажки отдал. Жалко, что ли? Откуда я знаю, что он имеет в виду? Он находит мои штрафные квитанции — ну те, по две-три гривны.

— А это — шо?

— Да штрафы. Не права же.

— А мне вы десять гривен дадите?

— А вам за что?

— Пойдемте. Видите знак «Остановка запрещена!»?

Я уже не спорил.

— Короче, сколько?

— Ну, хоть десять гривен…

— Послушай, командир, а тебе жить здесь не грустно? Гривни эти собирать не тошно?

Он печально улыбается:

— Родина!.. А теперь вам надо за въезд в погранзону двадцать долларов заплатить.

— Слушай, Родина! А почему на соседней заставе, когда я въезжал, всего десять гривен взяли?

— Там вас сколько ехало?

— Один.

— А здесь?

— Тоже один.

— Во! Так ведь у вас же автобус.

— И там был автобус.

— А там какой автобус?

— Та точно такой же!

— Ну, значит, у нас расценки другие.

— Но почему?

— А у нас — большая таможня! Хотите — ехайте, не хотите — не ехайте!

Я как-то в Москве был, еще в старые времена, и ко мне в троллейбусе пристал контролер, а я билет не успел пробить. Да у меня его и не было, билета-то. Откуда? Но пробить я его тем не менее не успел! Так и контролеру честно сказал, а он не отстает:

— С вас штраф — рубль!

— Почему, — говорю, — рубль? На Украине всего пятьдесят копеек.

— А Москва… город-герой!

Но и это еще не все, с тем таможенником не все.

— А вы знаете, что у вас декларация всего на две недели?

— На месяц.

— На две недели. Вы кто?

— Как кто?

— А машина чья?

— Моя, блин!

— Две недели!

— Месяц!

— А вы откуда знаете, что месяц?

— Знаю! Ездил уже.

— Пан все знает!

Приехал я на чужбину. С Родины. И шо ж мне теперь делать? Как быть? Если Родина там, куда тебя уже не тянет? Подумаешь! Сделал себе «райзе-аусвайс», доставил себе маленькое удовольствие — стал гражданином мира.

Лукацкий — гражданин мира! Не смешно. Но теперь меня на Украину не пустят: я для них изменник Родины, хуже москаля. Как же я теперь со своими бандитами видеться буду? Ну, накрутил, Рыжий, не распутаешь!

Так! Спокойно, еще спокойнее. Успокоился… упокоился. Хэлло, Рыжий!

Работа, работа! Сначала сосиска, а потом работа. Где моя сосиска? А вторая? А третья? И чая с сыром. А пиво есть? Какой немец без сосиски с чаем? Или с пивом?

Я чувствую, как превращаюсь в немца. В нижнесаксонского. А мог бы и в верхнего. С моим-то характером! Вы видели, как еврей превращается в немца? А как русский в еврея? Жуткое зрелище. Вот смотрите. У меня папа кто? Немец. А я говорил еврей? Какой он еврей, если его зовут Алик, а его родной сын уехал в Германию? Натуральный немец!

Блин, сосиски кончились, и чай тоже…

Чего же я опять хочу? Хочу выйти на балкон. Он у меня четыре на два, и весь в кожаном гарнитуре. Гарнитур от бывшего хозяина. Свалил на меня свое барахло, сволочь. Почему сволочь? А кто же? Куда я теперь его драную кожу дену? Не, кожа настоящая, не дерматин. Но она холодная, как топчан в стрежевском морге. Ее никаким животным теплом не отогреешь. На этот кожаный диван хоть труп клади после отмывания — он с ним одной температуры, комнатной. Я как сел на него, чувствую: холодею и ноги отнимаются. Сразу вспомнил Андрея, шефа своего, бандита.

— Лука, ты дурак, ты ничего не понимаешь. Все чужое — холодное. А бандит — это…

О, Андрюха зря не вспомнится. Я даже в своей «ифе» на сидушку коврик кидал, чтоб моя жопа чужую кожу не грела. Откуда я знаю, какой такой коврик? Турецкий коврик. Тут, в Пюрмонте турки на Брунерке три магазина ковров держат. Все ковры турецкие, а пишут: и хоросанские, и багдадские, и бандитские… И во всех магазинах круглый год цены вдвое снижены. Но все равно немцы туда не заходят и торговать туркам не мешают.