Александр Тавровский - Исповедь пофигиста

Но сантехнику все это по барабану, если ему сантехник имя. А Валя оказался вовсе не сантехником. Это он так хорошо по-немецки говорил, со свистом. Он, блин, цантехник, техник по зубам. Так это совсем другой техник. Кто его без немецкого языка к немецким зубам подпустит, если даже мы его неправильно поняли? Дурдом!

Курта перво-наперво поразили наши машины. Даже моя. Теолог же! Он на них часто в окно глядел и тяжко вздыхал. Наверное, думал, что мы сюда на арбе прикатим. Может, и завидовал немножко. И было чему! Во дворе в ряд стоят «мазды», «тойоты», «рено», как у входа в Министерство иностранных дел Украины. Не последней модели машинки, но старше десяти только моя. А у Клауса «корза» такая потертая! Я ее, разворачиваясь, немного задел дверью, так никто и не заметил новых царапин. У Курта была еще страшней, «фольксваген» цвета «грязный металлик», с заклинившими стеклами и севшим аккумулятором.

Зато Курт бешено любил всякие толстые книги по искусству с картинками. Где он только их не скупал: и в Гималаях, и в Пиренеях. Куда ездил в отпуск, там и скупал. И стойку на голове делал классно во дворе, почти без помощи рук. С ним только мама Зина могла соревноваться — она каталась по земле. Представляете, при ее формах, и юбках, и возрасте — секс-шоу! Курт, как увидел, потерял равновесие и упал прямо к ней на коленки.

А ведь он тоже не мальчик, чтоб перед каждой в обморок падать. Кое-что повидал в Гималаях, санскрит знал назубок и полдня нас ему обучал. А нам же что дойч, что санскрит — все с нуля. Лично я переключался мгновенно. Ну, он там себе пишет на доске, а мы с ребятами спорим: на каком языке? Потому что он еще три языка знал. Сразу хрен разберешь, куда его занесло. А Курт пишет и повторяет:

— Лойтэ! Ляйзэ! Иго! Ляйзэ!

Молчите, мол, сволочи необразованные! Я собрал все известные мне немецкие слова и спросил его:

— Курт, почему вы все время один говорите, а нам не даете?

— Что-что? — скривился Курт.

Это у него любимое: was, was? И обязательно кривится.

— Говорите, Иго, говорите, биттэ!

— О чем? — спрашиваю.

— Ну, вы же хотели говорить. Давай-давай!

— По-санскритски?

— А вы уже и так можете?

— Не, — говорю, — я не йог.

А Урсула, та сразу словарем кидалась, и все в меня. Девяносто тысяч слов! При прямом попадании в голову запоминаются мгновенно, такой след в памяти — труба!

А Клаус, тот по-другому. Он, гад, включал проигрыватель, старый, как из-под Геббельса, с одной и той же пластинкой: «Вы на вокзале». Лязг, грохот, кто-то чего-то объявляет, кого-то уже задавили… А он ходит между рядами и тычет в нас пальцем:

— Ну что? Как? Хоть что-то поняли? Я ничего. Лукацкий, повторите!

Я повторяю:

— Аааа! Трах-тарарах! Бэмц! Ууу!..

— И все? А дальше?

— А дальше поезд ушел!

Чуть не забыл японскую чету из Днепропетровска. Доктор Нечипура с супругой — такой ядреный зоопарк! Оба на родине были докторами непонятно каких наук. На первом же уроке доктор Стасик отсел от своей жены и сбрил бороду, бросил в чужом порту на произвол судьбы, но рта бабе открыть не давал:

— Оля! Ты же мешаешь преподавателю, лучше молчи. Зачем всем знать, что ты дура?

Рядом с Олей сразу же сел искусствовед Гоша из Прибалтики. А что: красивая, еще не крошится, на глазах у всех покинута. А чтобы Стасик не очень огорчался, Гоша развозил всю семью на своем «рено» по домам. Оля радостно кричала мужу:

— Стасик, что ты там копаешься? Мы с Гошей торопимся.

И Стасик как путевый ехал домой на машине.

Он, блин, первый на курсе выучил роковую фразу: шрайбен зи биттэ — и давил ею всех учителей без разбору. Ну, скажет кто-то сдуру больше двух предложений подряд, а Стасик тут как тут: вскакивает с места, выбрасывает правую руку вперед, как Ленин, в натуре, и грозно рычит «Шрайбен зи биттэ!» Мол, кончай, трепаться, давай пиши! Бедные учителя скрипят мелом, а Стасик пьет свой утренний чай.

Потом он потребовал перечислить названия всех частей тела и все немецкие ругательства без исключения с живой демонстрацией и рисунками на доске.

За пять минут до конца занятий Стасика постоянно тянуло наружу, сильно тянуло, как в космос.

— Куда вы? — озабоченно спрашивали немцы.

— Мне нужно срочно выйти! — по-русски отвечал Стасик.

— Но до конца всего пять минут.

— Так я на минуту!

— Херр Нечипура! Момент!

— На секунду! У меня отекли обе ноги, обе байны, как плюмбум.

Ну, что еще? Перемены. Я же так люблю перемены. На перемене все бросаются есть и кормить толстую, вечно голодную Урсулу. Урсула на специальной диете, поэтому ей несут что ни попадя, все национальное, с перцем и жиром. Урсула долго томится над шматом домашнего сала: