Герман Вук - Внутри, вовне

Ум. привычный к талмудическим закавыкам, способен сложить дважды два. Волнующие ощущения, испытанные мною при чтении «Le Sourire», рассказы Поля Франкенталя о больших мальчиках на пустыре и разные другие вещи, которые я слышал в лагере, начали складываться в какую-то смутную картину. Естественно, я ответил, что понятия не имею. Дядя Фил ушел, перелистывая на ходу журнал и не глядя под ноги, так что в дверях он оступился и скатился вниз по ступенькам. Он поднялся, отряхнулся и отправился в восьмой отряд.

Разразился большой скандал. Журнал «Le Sourire» был конфискован. Билл Уинстон провел в восьмом отряде общее собрание, на котором шла речь о многих вещах — от секса до необходимости укрепить в отряде дружбу и товарищество. Куот обещал изжарить для всех шашлык и начать убирать свою кровать, а другие ребята обещали перестать называть его Питер-Пидер. Билл Уинстон был в полном восторге. Пикник устроили на следующий день после отбоя: Куот изжарил шашлык, и Поль Франкенталь ел в три горла, и когда он попросил пятую или шестую порцию, Куот послал его к черту, а Франкенталь в ответ назвал его Питер-Пидер, после чего Куот раскроил ему башку горчичницей. Так окончилась в восьмом отряде едва начавшаяся эра дружбы и товарищества. Всему лагерю стало известно, что Куот так отделал Поля Франкенталя, первого спортсмена, что тому пришлось в лазарете накладывать на голову швы. Куот так и не стал убирать свой койку, и его продолжали называть Питер-Пидер, но теперь это делали уже и при мистере Уинстоне. Журнал «Le Sourire» переходил от одного воспитателя к другому, пока его однажды не заграбастал сам мистер Сайдман, который оставил его себе. Памятуя про миссис Сайдман, я бы сказал, что «Le Sourire» оказался там, где он мог принести наибольшую пользу.

Тем временем мой роман с Бетти Сайдман развернулся в полную силу. Мы с ней нередко ускользали из столовой и бежали на серую скалу над озером; там мы, взявшись за руки, сидели и разговаривали; может быть, пару раз поцеловались — вот и все. Меня преследовали воспоминания о том, что я увидел в «Le Sourire», и я воображал себе, как я проделываю все эти сладострастные выходки с Бетти Сайдман. Но когда она оказывалась рядом со мной, одетая в зеленые брючки из толстого сукна и белую приталенную блузку, и мне сверкали ее темные глаза, от моей храбрости не оставалось и следа, и все мои нечестивые намерения улетучивались как дым. По правде говоря, я не очень изменился и по сей день. Женщины внушают мне священный трепет. Можете ли вы поверить, что даже сейчас, после тридцати лет брака, у меня колотится сердце, когда я начинаю приставать к собственной жене? Говорят, женщины предпочитают решительных ухажеров, которые без долгих церемоний начинают стягивать с них колготки; не знаю и никогда не узнаю. Я не могу сказать, что мне, с моим почтительным подходом, не везло с женщинами; я, можно сказать, не жалуюсь, но с Бетти Сайдман этот подход ни к чему меня не привел.

Как-то я возвращался в свой флигель после одного из этих свиданий. Я шел по тропке через лес и вдруг увидел, что в воздухе болтается что-то черное. Я остановился, как вкопанный; я глазам своим не верил. На бельевой веревке, обмотанной вокруг высокого сука большого дерева, висела Кнопка; другой конец веревки был привязан к стволу березы. Я опомнился и потянулся к собачке, но она висела чересчур высоко. Дрожащими пальцами я попытался развязать узел на другом конце. Кнопка была жива, она скулила и извивалась, голова у нее свесилась набок, рот был широко раскрыт, по языку текла кровь. Собачка смотрела прямо на меня, как бы умоляя о помощи; потом ее глаза закрылись.

Неожиданно из кустов выскочил Питер Куот; в руке он держал карманный скаутский нож. Одежда его была порвана, лицо опухшее и в крови.

— Эй, лови!

Куот полоснул ножом по веревке, и Кнопка упала мне прямо в руки — все еще с обрывком веревки на шее. Я положил ее на землю, и она открыла глаза. Питер перерезал веревку у нее на шее, и Кнопка слабо завиляла хвостом. Потом голова ее опять свесилась набок, глаза закрылись, и она больше не шевелилась. Питер пощупал Кнопкино сердце и позвал:

— Кнопка, Кнопочка, приди в себя! Не умирай!

По его окровавленному лицу текли слезы.

Если время от времени — здесь или дальше, по ходу моей истории — вам покажется странной моя дружба с Питером Куотом, вспомните этот случай — это святая правда. Питер и теперь такой же, каким он был в лагере «Орлиное крыло» — мятежный «enfant terrible», непокорный и непослушный, но где-то в глубине души у него таится скрытая любовь, даже если внешне кажется, что он не способен к любви — любви к своим родителям, к своему народу. Он лежал, обнимая собачонку, и выл: