Герман Вук - Внутри, вовне

— Дай почитать, — сказал Питер Куот.

— А у тебя есть что-нибудь в обмен?

— Идем ко мне, посмотришь.

В лагере было пусто; издалека, с бейсбольного поля, доносились крики. Я никогда раньше не был во флигеле восьмого отряда, потому что старался держаться подальше от Поля Франкенталя. Куот поднял книгу с неубранной постели — все остальные были заправлены идеально, как в казарме, — и сказал:

— Может быть, вот эта — раз уж ты прочел «Отверженных».

Это был «Портрет художника в юности» какого-то Джеймса Джойса. Первая страница показалась мне полной бессмыслицей, так что я от этой книги отказался.

— Вот что, — сказал Куот, — возьми вот эту. Но только смотри, чтоб ее не увидел твой воспитатель; и завтра вернешь.

Сказав это, он вытащил из-под снятого одеяла журнал под названием «Le Sourire». Я до сих пор хорошо помню, как выглядела обложка. На ней — в стиле двадцатых годов — была изображена красивая девушка в кружевном белье, сквозь которое просвечивали торчащие груди, с розовыми сосками, и все такое.

— Но я не знаю французского, — сказал я. Я был заинтригован и слегка смущен.

— Тут никакого французского не нужно, — ответил Куот со сладострастной ухмылкой. — Тебе журнал понравится. По крайней мере, мне кажется, что понравится.

В этот момент в помещение вприпрыжку вбежала Кнопка.

— Эй, Кнопка! Пора обедать, да?

Куот вынул из своего чемодана кусок копченой колбасы и стал нарезать ее карманным ножом. Хранить пищу в чемоданах было строго воспрещено. И точно так же было запрещено кормить собаку мистера Сайдмана. Когда-то Кнопка чуть не подавилась до смерти куриной косточкой, после чего и был издан этот эдикт. Однако Кнопка стала радостно прыгать и умело хватать кусочки колбасы, которые ей кидал Куот. Он нагнулся и погладил животное.

— Чудесная собачка, — сказал он. — А больше во всем лагере нет никого, кто бы стоил, чтоб на него насрали. Может, я бы и насрал на мистера Сайдмана, если б он меня очень попросил. Но уж я точно не стану срать на Билла Уинстона. Нельзя баловать воспитателей.

Я свернул журнал в трубочку и ушел. Я не очень-то много тогда знал, но я понял, что это контрабанда. Вернувшись обратно, я лег на свою койку и стал листать «Le Sourire» со смешанным чувством виноватости, удовольствия и какого-то все увеличивавшегося неясного томления, одухотворяемого воображаемыми обликами Бетти Сайдман, Розалинды Кац и моей бывшей соседки, чьи ягодицы я разглядывал, играя в медосмотр. Мне открылся мир новых ощущений, и Питер Куот оказался совершенно прав: знать французский было совсем необязательно.

Нужно иметь в виду, что «Le Sourire» был, конечно, сверхцеломудренным изданием по сравнению с той печатной продукцией, которую выпускают в наши дни, — со всеми этими журналами в глянцевых обложках, где изобилуют изображения голых девиц, демонстрирующих под светом юпитеров свои волосатые лобки, а в промежутках между девицами можно найти также новеллы лауреатов Нобелевской премии по литературе и интервью с политическими деятелями. Мы живем в странное время — по крайней мере, мне кажется, что оно странное. Я не веду борьбу с этими тенденциями — наоборот, я даже фактически способствовал их победе, выиграв несколько дел по обвинению в распространении порнографии; но я уж по-стариковски посетую о том, к чему это приводит. Как я теперь понимаю, у журнала «Le sourire» было старомодное очарование «Югендштиля». Там были одни лишь рисунки — никаких фотографий; но, по-моему, эти раскрашенные цветными чернилами шаловливые мамзели в разных стадиях раздевания куда больше будоражили воображение, чем те изображенные крупным планом мочеполовые прелести, от которых, как, по-моему, выражаются современные подростки, у них встает.

И тут в комнату ворвался дядя Фил — он вбежал так же неожиданно, как Кнопка, и точно так же с открытым ртом и высунутым красным языком, — и заорал на меня.

— Где ты это достал?

Для дяди Фила журнал «Le Sourire» был, конечно, верхом непотребства.

Я спокойно ответил как на духу:

— Мне это дал Питер-Пидер.

— КТО?

— Питер-Пидер, — ответил я неуверенным голосом. — То есть Питер Куот. Из восьмого отряда.

Брат Джимми Леви всегда называл этого мятежного ослушника Питером-Пидером. Мне это казалось всего лишь невинным, ничего не говорящим прозвищем.

Дядя Фил взял у меня из рук журнал, сел на мою койку и сказал гоном священнослужителя:

— Дэви, ты знаешь, что это значит?

— Что значит что?

— То, что ты сейчас сказал.