Герман Вук - Внутри, вовне

По-вашему, я не очень пощадил маму, выложив всю эту правду-матку? Но послушайте, кому же не случалось впасть в ярость, поцарапав только что купленную новехонькую машину, или помяв на ней бампер, или разбив задний фонарь? Это — всего лишь горе ребенка, у которого сломалась любимая игрушка; но у взрослого такое может вызвать побуждение убить. Эта солнечная квартира на третьем этаже для мамы была убежищем от Франкенталей, от мрачной, тесной квартирки на Олдэс-стрит, куда нужно было взбираться на пятый этаж; это был ее первый шаг на пути вверх по социальной лестнице — на том пути, который в конце концов должен был привести ее в квартиру, расположенную к западу от Центрального парка, по которой она шаркает сейчас.

Когда ей было около двенадцати лет, мачеха определила ее на работу — так мама мне однажды рассказала — рассыльной в один из лучших магазинов Минска, торговый ряд Левинсона. Дом Левинсонов, где она не раз бывала, казался ей дворцом: огромные комнаты, изящная мебель, теплые туалеты со спуском воды. Так что, как видите, евреи иной раз жили и так. По ее словам, в то время она твердо решила, что в один прекрасный день она уедет в Америку и будет жить в таком же доме, как у Левинсонов. Должно быть, в то солнечное утро в этой светлой квартире на Лонгфелло-авеню — в короткий промежуток времени, пока не внесли горшки, — мама наконец-то ощутила себя в доме Левинсонов.

Но в ту страшную минуту, когда бабушкина галутная кислая капуста расплескалась по ее американскому полу, квартира на Лонгфелло-авеню стала всего лишь еще одним местом, из которого нужно было выбраться. Запах, конечно, со временем улетучился, паркет снова натерли мастикой, а «Бобэ» выселилась. Но запах старого галута в квартире на Лонгфелло-авеню остался на веки вечные.

Я сообщил мистеру Уинстону, что мама придет в школу, чтобы зарегистрировать в школьных документах наш новый адрес. Сверкнув своей дуглас-фэрбенксовской улыбкой, мистер Уинстон ответил, что он будет рад с ней познакомиться. Это знакомство произошло на следующий день после катаклизма, возникшего из-за кислой капусты.

А теперь, приступая к описанию следующего великого переворота в моей жизни, я должен рассказать про мамин флирт с мистером Уинстоном. Это более чем странная история. Маму я об этом и не пытался расспрашивать: попробуй я только — ее слуховой аппарат тут же на несколько дней выйдет из строя. Как ни странно, моя сестра Ли тоже ничего об этом не помнит, и я уж не буду ей напоминать, а то она Бог знает что напридумывает и потом год за годом будет еще больше приукрашивать свои фантазии, так что, дай срок, мистер Уинстон затмит даже обед с морской пищей. Уж лучше не надо.

Вы, конечно, понимаете, что мама всегда была чиста, как горный снег. Когда речь идет о большой «йохсенте», иначе и быть не может. Она просто сглупила, но сглупила в крупном масштабе — в мамином масштабе. Мама никогда ничего не делала вполсилы.

— Послать его в лагерь? Чего ради?

Мы сидели за ужином. Папа выглядел бледнее и задумчивее обычного. Это было как раз перед тем, как он бросил курить, а пока он курил сигарету за сигаретой и ничего не ел. Этим вечером у него должна была состояться решающая встреча с большим гойским финансистом мистером Корнфельдером и новым человеком в деле, мистером Уортингтоном; и папа ни о чем другом не мог думать. Я уже добрый месяц слышал озабоченные разговоры о том, чем может кончиться эта встреча.

Мама:

— Ну, он там окрепнет и поздоровеет. И много чему научится.

Папа — не возражая, а только недоумевая:

— Чему научится?

— Всему. Грести, нырять, ездить на лошади, плести корзины. Всему.

— Плести корзины? Зачем ему плести корзины?

— А почему бы и нет? Почему бы ему не научиться плести корзины?

— Когда придет его учитель?

— В полдевятого.

— Сара, это же как раз, когда у меня будет встреча с Корнфельдером и Уортингтоном!

— Ну, так я сама поговорю с мистером Уинстоном.

— Но чем плоха фейдеровская ферма?

— Снова фейдеровская? Чтобы он там все лето носился как угорелый с этим шалопаем Гарольдом?

Мы с моим кузеном — «шалопаем» Гарольдом — уже несколько лет проводили летние каникулы вместе с мамой и тетей Соней на фейдеровской ферме в горах. Это было чудесное место, которое еще больше оживляли резвушки дочери Фейдера. Прошлым летом с одной из этих дочерей у Гарольда произошел какой-то темный инцидент, ему всыпали по первое число, и с тех пор его у нас называли не иначе как «шалопай Гарольд». Гарольду, как и мне, было тогда девять лет с небольшим, из игры в доктора и пациентку он уже вырос, а на что-нибудь более непотребное он еще едва ли был способен. Насколько я помню, дочь Фейдера тоже получила взбучку, так что, наверно, и она была не без греха, да еще сама же, наверное, Гарольда в это втравила. Во всяком случае, главным доводом в пользу летнего лагеря мистера Уинстона было то, что там я буду не вместе с «этим шалопаем» Гарольдом. Конечно же, мама не могла предвидеть, что в летнем лагере я познакомлюсь с Питером Куотом.