Герман Вук - Внутри, вовне

— Пошли, Бобби, — сказал я, — а то Питер скоро придет.

— Да, да, — радостно отозвалась Бобби, — я и маме обещала прийти не очень поздно. Срулик, нам надо бы делать это почаще.

И пока она одевалась, я с болью в сердце подумал, что я люблю эту девушку — люблю, как я никогда не полюблю Розалинду Гоппенштейн, — что из всех девушек, живущих на свете, я связан именно с ней неразрывными стальными тросами и что мне потребовалось обнаружить, какая она дурочка, чтобы твердо понять наконец, что я ее люблю. На этот раз стрела, поразившая мне печень, была отравленной.

Снежный февральский вечер.

Я уже несколько часов хожу по улицам. От «Апрельского дома» я прошел через белый от снега Центральный парк и повернул на юг, к Бродвею. Дважды я зашел в фойе театра, в котором выступает Бобби, чтобы посмотреть на ее фотографию и найти ее на снимке в массовой сцене.

Чтобы куда-то деваться, я иду к мюзик-холлу «Радио-Сити», где касса должна уже скоро закрыться. Я успеваю купить билет на последнее представление. Когда сорок танцовщиц выстраиваются в ряд и пляшут канкан, я вижу Бобби Уэбб, повторенную сорок раз и вскидывающую восемьдесят безукоризненных точеных ножек. Я не могу этого вынести. Я выхожу в фойе.

На душе у меня давно уже кошки скребут, и все из рук валится. Я почти не мог работать, и Питер, понимая мое состояние, в последнее время вкалывал за двоих. Он даже согласился на мое предложение съездить на неделю отдохнуть на Кубу, что ни на волос не помогло. После нескольких недель, в течение которых Бобби отчаянно металась между мной и человеком, который лично знаком с Эйнштейном, я превратился в тупую развалину. И, чтобы покончить с этой мукой, я написал ей письмо с ультиматумом. Она не ответила. Она молчит уже третью неделю.

В нелепо разукрашенном фойе «Радио-Сити» я почти один. И вот я слышу у себя в мозгу голос: «Я знаю, где она. И я сейчас туда пойду. Это будет худшее испытание в моей жизни, но я должен туда пойти». И пусть никто мне не говорит, что не бывает такой вещи, как предчувствие. Кстати, с того самого дня я никогда больше не бывал в мюзик-холле «Радио Сити».

Бобби таращится на меня, словно перед ней привидение. Наверно, так я и выгляжу — с выпученными глазами, под которыми синие круги, и открытым ртом, в пальто и шляпе, обсыпанных снегом, выкатившийся из пурги в теплое, светлое помещение. Бобби сидит на высоком табурете рядом с человеком, который лично знаком с Эйнштейном, в маленьком, неуютном баре бродвейского отеля, в котором он живет.

— Ну и дела! — говорит ему Бобби. — Да ведь это же Срулик!

Человек, который лично знаком с Эйнштейном, поворачивается и с ухмылкой смотрит на меня. Вблизи видно, что он старше, чем я думал: ему уже, знать, под сорок, и лицо у него в морщинах.

— Привет, Срулик! — говорит он. — Вот так сюрприз! Давай выпьем.

Я подхожу и сажусь рядом с Бобби. Кроме нас, в баре никого нет.

— Бобби, я хочу с тобой поговорить.

— Ну что ж, валяй!

— Может, мы куда-нибудь отойдем?

Бобби колеблется. Ее пышные черные волосы тщательно заколоты. Такой я видел ее много раз — обычно поздно ночью, когда она вставала с постели и одевалась. Она сидит между мною и человеком, который лично знаком с Эйнштейном. Она намеренно кладет ему руку на внутреннюю сторону ляжки и гладит.

— Все, что ты хочешь мне сказать, ты можешь сказать при Эдди.

— Ладно. Я тебя люблю. Я хочу на тебе жениться.

Не знаю, чего Бобби от меня ожидала, но, видимо, явно не этого. Она взглядывает на меня так, словно я ее ударил в поддых. Затем она поворачивается к человеку, который лично знаком с Эйнштейном. Он спокойно тянет пиво.

— Ну что ж… — говорит она очень медленно, слегка заикаясь. — Понимаю. Конечно, я горда и счастлива, что ты этого хочешь, но… Извини меня.

Она берет сумочку и уходит попудрить нос, оставив меня наедине с человеком, который лично знаком с Эйнштейном. Он начинает что-то говорить о трудной судьбе авторов радиопрограмм, которые вынуждены заниматься плагиатом, чтобы заработать на жизнь. Я не обращаю внимания. Я еще больше потрясен, чем Бобби. Ох, уж этот безошибочный, бесстыдный жест! Ее рука!

Она возвращается:

— А, ты еще здесь? А я думала, ты давно ушел. Ну что ж, может, выпьем? Или ты уходишь?

— Бобби, я жду ответа.

На лице Бобби появляется выражение, какого я раньше никогда не видел — и до сих пор не забыл: полузакрытые, стеклянные глаза, сдвинутые черные брови и холодная улыбка, открывающая все зубы. Она взглядывает на человека, который лично знаком с Эйнштейном, потом снова кладет руку ему между ляжек и смотрит прямо на меня.