Герман Вук - Внутри, вовне

Однако ни у кого маца не получалась так хорошо, как у «Бобэ». Такой мацы мне уже не едать, я это точно знаю. Свой рецепт «Бобэ» унесла с собой в Эдемский сад, туда, где она, без сомнения, занимает почетное место у ног неведомого мне «Зейде» — шамеса Солдатской синагоги в Минске.

— Дэви! Какого рожна ты в Нью-Йорке? — спросил Питер Куот по телефону. — Я позвонил только, чтобы узнать, как добраться до твоего дурацкого лагеря!

Я как раз укладывал вещи, хотя возвращаться в лагерь мне очень не хотелось. Библиотека юридического факультета работала все лето, и я предпочел бы засесть за книги, но мне нужно было закончить свою работу в лагере, чтобы получить свои двести долларов. Старый крокодил, директор лагеря, согласился отпустить меня в Нью-Йорк на неделю, и ни на один день больше.

Я рассказал Питеру о бабушкиной смерти.

— О! Прими мое сочувствие, старина. Видишь ли, Дэви, дело в том, что мы тут ужасно зашиваемся, и Гарри Голдхендлер хочет с тобой встретиться.

Я лишился дара речи. У меня было то же ощущение, которое бывает у человека, когда он глядит на ошеломительный рассвет, или когда ему сдается женщина, или когда, лязгая цепями, перед ним опускается подъемный мост давно осаждаемого им замка и трубные звуки приветствуют славного Победителя — Виконта де Бража. Это был зов Извне — громкий и ясный.

Гарри Голдхендлер хочет с тобой встретиться!

— Слушай, Питер, у меня же через три недели начинаются занятия на юридическом факультете.

— Знаю, я ему об этом сказал. Он ответил: «Скажи своему другу, что юриспруденция — это дело для старых пердунов, и пусть он дует сюда». Дэви, я начал с пятнадцати долларов в неделю, и я уже зашибаю тридцать. Гарри расплевался с Хенни Хольцем, а у него на шее висят три программы, начиная с первого сентября.

Вот это новость! Часовая воскресная передача Хенни Хольца шла на ура — почище, чем президентские беседы у камина. В теплые воскресные вечера передача Хольца доносилась в Америке из каждого окна. Идя по любой улице, можно было слышать Хольцевы шутки и хохот публики в студии. Хольц был у Голдхендлера гвоздем программы.

— У нас сейчас такой бардак, что сил нет, — продолжал Питер. — Можно, конечно, потянуть день или два, но решить нужно быстро, потому что у нас есть на подхвате еще десяток парней… Черт, меня зовут! Дэви, можешь мне позвонить сюда в двенадцать ночи?

— В двенадцать ночи? Я в это время буду спать.

— Поставь будильник! Мы пойдем где-нибудь поужинаем. Слушай, Дэви, то, что мы здесь делаем, — жуткая халтура, но за это платят. И это дает опыт. Мы с тобой напишем классный фарс и взорвем весь Бродвей. Ты же на самом деле вовсе не хочешь учиться на юриста. И никогда не хотел. Так пошли свою юриспруденцию к чертовой бабушке! Пока.

В тот день папа впервые после смерти «Бобэ» пошел на работу, и когда он вернулся к ужину, он выглядел хуже некуда. Седая щетина — а он должен был не бриться целый месяц, — прибавляла ему добрых двадцать лет. Хоть он и шутил про Ангела Смерти, потерю матери он пережил очень тяжело. Когда он отправился в синагогу, чтобы прочесть по ней «кадиш», я пошел вместе с ним. Я думал, что нам всего-навсего предстоит перейти на другую сторону улицы, но он повернул к Бродвею.

— Куда мы идем, папа?

— В «Утку по-пекински».

Я и раньше слышал, как этим странным названием он именовал маленькую синагогу, куда ходили некоторые его друзья-ортодоксы, но сам я там никогда не был. Мы с папой вошли в китайский ресторан, повернули к боковой двери и поднялись по плохо освещенной лестнице, на которой папа раза два остановился перевести дух. Внутри «Утка по-пекински» — у нее было какое-то длинное название на иврите, но все всегда называли ее не иначе, как «Уткой по-пекински», — была как две капли воды похожа на Минскую синагогу: то же расположение скамеек, столов и пюпитров; Ковчег Завета — за таким же потертым лиловым бархатным занавесом, расшитым блестками, изображающими львов; по стенам — такие же полки, прогибающиеся под тяжестью беспорядочно наваленных томов Талмуда. Если бы не шум уличного движения, доносившийся с Бродвея, да запахи китайской кухни, эту синагогу можно было бы запросто принять за Минскую.

После молитвы папа собирался отправиться на собрание сионистов. Был душный августовский вечер. Пока мы медленно шли по Бродвею, я рассказал ему про Голдхендлера.

— По-твоему, стоит об этом подумать? Ты не хочешь учиться на юриста?