Евгений Москвин - Предвестники табора

А что здесь, собственно, такого, сказать: «На письменном и деревянном столе лежала ручка»?

Интересный лес, в светло-зеленые массы которого вплетались более темные камешки из слюды и хризолита и который немного терял этот свой интерес, стоило только собаке вбежать туда, и съемка велась уже внутри него, а не со стороны, когда лес сохранял еще обособленность от зрителя. Так бывает всегда, когда нарушаешь целостность некоей детали, — разочарование длительностью в несколько секунд, покуда глаза не обнаружат некую другую, новую целостность.

Собака бежала все дальше, вглубь леса, уверенно, словно знала, куда именно ей следует продвигаться, а между тем, не было никакой тропы; иногда она так ускоряла свой бег, что листва и солнечные зайчики вокруг сливались в несфокусированную акварель, словно сошедшую со страниц фантастических романов о виртуальной реальности. И вот, наконец, цель путешествия — кряжистый пень, напоминающий небольшую Вавилонскую башню, с многочисленными слепыми окошками; на каждое уселось по зеленой бабочке, и когда я смотрю на них, мне почему-то хочется, чтобы рисунок на крыльях (из более темной зелени — подобно тому, как раньше в светлую зелень леса вплеталась более густая, словно из другого материала), — немного иначе отражал самые разные фрагменты пня, искривленно, — да-да, как в створках кривого зеркала, и под движением крыльев фрагменты живо начнут меняться.

Чуть только собака тыкается носом в кряжистые корни (подножие пня «выделено» большим эллипсом солнечного света — будто прожектором маяка), — бабочки разлетаются во все стороны со звуком разлетающихся птиц; собака ловко принимается разрывать сухую листву, и вдруг из земли начинает бить радужный фонтан.

Начинается дождь из драже «Skittles».

На обратном пути собака встречает в поле своего хозяина с ружьем, который снимает шляпу, чтобы наполнить ее падающим с неба драже («а может быть, сторож, восхитившись умом своей собаки, снял шляпу потому, что хотел отдать ей почести?»).

Та-ам, та-ам, тум-там, и-и-и-и, — мысленно напевал я странную музыку-путешествие, сопровождавшую рекламный ролик, с глубинными аккордами…

Когда деревья расступились, я наконец-таки не выдержал:

— Поляна Чудес, я же говорил тебе!

Мы действительно очутились у подножия поляны.

Мой победный клик был тем более поразителен для Мишки, что последние часы ничто не предвещало его.

Я прибавил задорно:

— Ну вот, смотри!

— Этого не может быть!

Мишка вытаращил глаза.

Но сегодня я знаю, что он не просто был удивлен зрелищу, открывшемуся нам на поляне.

Чем же еще тогда?

А тем, что все было ровно так, как он описывал мне, когда мы играли в шахматы, — через пять лет Мишка сам признается в этом.

Помню, я рассмеялся — сразу после того, как он выпалил «этого не может быть!», — но тотчас же мой смех и иссяк, и весь наш разговор тоже резко оборвался, ибо, увидев Предвестников табора, мы долго еще не могли оторвать взглядов от действий, которые они совершали, от сопутствовавших предметов и декораций; наконец, от странных костюмов и обликов.

Я говорю, что все было так, как описал Мишка, но видеть это в реальности было… невероятно. Это простое слово кажется мне, между тем, самым точным определением. Помимо всего прочего, было еще множество деталей, которые в Мишкином рассказе отсутствовали, деталей просто-таки чрезвычайных, и они, разумеется, еще более довершали эту чарующе тревожную картину.

Что именно это было? Что я почувствовал? Только время, прошедшие годы сумели определить настоящее впечатление, которое вселили в меня Предвестники табора еще тогда, на поляне, но которое и тотчас забили во мне мгновенные и более привычные ощущения — удивление, страх и т. п. А что же я испытываю теперь? Все мое детство существует для меня в кадрах, заслоняющих мой взгляд так скоро и случайно, что я часто не в силах даже разобрать, что именно на них зафиксировано. Огромный мир мазков и разноцветных отмет, но когда в моей памяти всплывают Предвестники табора, все оно — мое детство — со всеми страстями в один миг оказывается плотно уложенным в дорожные чемоданчики, маленькие и черные, которые уносили с собою те три великана в цивильных костюмах и котелках, — эти люди были такого невероятного роста, что их головы, иногда уходили в непроницаемую пленку облаков-маренго; туловища — нет, те как раз таки имели вполне себе нормальные пропорции, только ноги, от и до облаченные в длиннющие черные брючины, достигали нескольких метров, как если бы передо мною были обычные люди, надевшие огромные ходули. Великаны унесли все мое детство в чемоданчиках, по сути дела, того и не желая, потому что для них подобное было ничем иным, как четвертым измерением, по которому движется наша жизнь, — так и великаны, как эта самая жизнь, продвигались поперек поляны, пронося багаж моего детства…