Дина Бакулина - Андерсен-Кафе

— Лена, а вы не знаете случайно, — она уже пишет что-нибудь к конкурсу? Не знаете?

— Пишет! Пишет! У неё всё почти готово.

Лена приехала довольно скоро. Андерсен радушно встретил хрупкую блондинку, бросил на неё беглый взгляд, а потом ретировался на кухню и улегся на коврик у холодильника. В последнее время он так полюбил это место, что пришлось перенести туда его плюшевого зайца и коробку, — но о них я попозже расскажу.

Лена на этот раз была вся в цветочек, — даже туфли и сумка у её пестрели цветочным узором.

— Наконец-то я до вас добралась, Люба! — стараясь отдышаться, сказала гостья, с интересом рассматривая мою квартиру. — Ух ты, какие у вас обои красивые!

Обои у нас в большой комнате и правда красивые. Снизу —матово–бордовые с выпуклым рисунком в виде лилий, а вверху к потолку — однотонные, бежевые. Папа с Васей клеили вдвоём эти обои, а я время от времени давала им ценные указания («Ровно… Не ровно…» — примерно в таком духе).

От яичницы и вчерашнего супа Лена отказалась, зато согласилась выпить чаю. По дороге она купила тортик, усыпанный орешками, — свежий, ароматный.

Попив чай, Лена выразила желание самой почитать мне своё произведение, вслух и с выражением. Разумеется, я охотно согласилась. Ленино творение называлось «Балладой о неразделённой любви».

Название, конечно, обнадеживало. Сначала Лена читала громко, с выражением, но по мере того как накал страстей в балладе усиливался, ей то и дело приходилось прерывать чтение, чтобы вытереть глаза или высморкаться. Собственное произведение, видимо, трогало Лену до глубины души. Баллада, пожалуй, и в самом деле была трогательной, но у меня она почему-то слёз не вызвала. Содержание её примерно такое: Андерсен влюбился в одну красивую кошку — ветреную, легкомысленную, раскрашенную дуру. Душа у кошки оказалась пустой и примитивной. Андерсен, хоть и видел это, но ничего со своей неразумной любовью поделать не мог. Более того, он не мог удержаться и постоянно воспевал предмет своего обожания в стихах и песнях: «О ты, чудовищная лгунья! О, равнодушное созданье! О горе мне — я так влюблён!..» И прочее в том же духе.

К сожалению, баллада оказалась такой длинной, что под конец я тоже чуть было не разрыдалась, — правда, не от умиления, а по иной причине. Впрочем, я предпочла бы расплакаться, ибо очень опасалась, что в самую неподходящую минуту могу внезапно и громко расхохотаться! Думаю, это было бы равносильно катастрофе. И вот, почувствовав, как неуместный смех подступает к моему горлу, я вскочила со стула, опрометью ринулась к комоду и выхватила из него первый попавшийся носовой платок. Прервав чтение, Лена изумлённо уставилась на меня. Быстро прикрыв платком растянутые в неуместной улыбке губы, я постаралась придать глазам серьёзное и вдумчивое выражение. Видимо, это мне удалось, потому что Лена удовлетворённо кивнула и продолжила чтение своей бесконечной баллады. Мне уже казалось, что эта пытка продлится вечно, но, не зря же говорится, что всё на свете кончается. Пришёл конец и злополучной балладе!

— Ну, как? — с волнением спросила Лена.

Она смотрела на меня с такой надеждой, с такой затаенной болью, что я, собравшись с силами, сказала:

— Удивительная вещь! Ничего подобного я в своей жизни ещё не слышала!

Кстати, это было правдой: ничего подобного мне слышать пока не приходилось, — к счастью! Иначе, я бы заранее отказалась участвовать в нашем творческом конкурсе. А теперь всё, отступать поздно: раз уж назвался груздем, полезай в кузов. Сейчас мне показалось, что в этот кузов я залезла с головой.

Услышав моё одобрение, Лена просияла, а мне стало невесело: я уже предчувствовала, что вдохновленная успехом баллады Лена захочет рассказать историю своей неразделённой любви к старому женатому англичанину, который ежегодно приезжает в Петербург и морочит бедной девушке голову. Я не ошиблась: обрадованной гостье нестерпимо хотелось высказаться.

Что ж, — я давно привыкла считать себя универсальной жилеткой для чужих слёз, плечом, на которое в случае чего можно опереться… Плохо это или хорошо — не знаю, но это часть моей натуры; поэтому я сочувственно выслушала Лену, и её простая история показалась мне печальной и ясной.

Девушке было трудно преодолеть свою бессмысленную привязанность к старику-иностранцу. Это стойкое искушение, однажды пронзив душу Лены, укоренилось в ней подобно неотвязной болезни, а с годами странная привязанность стала походить даже на колдовское наваждение. Я долго не могла понять, почему симпатичная умная девушка не может встретить свою настоящую половину, — а потом до меня дошло… Да ведь эта навязчивая страсть и удерживает Лену от настоящей привязанности!