Бриттани Сонненберг - Дорога домой

Кригстейны прощаются с Висконсином с заученной непринужденностью, садятся в самолет авиакомпании «Нортуэст» и уютно располагаются в бизнес-классе, чувствуя себя знаменитостями. И только в полете, за четыре часа до Токио, Элиз в панике вспоминает о не сданных на хранение покрывалах Ады, Ли снится кошмар, что в первый день в школе у нее пришли месячные, Софи не может согреться под тонким одеялом «Дельты», а Крис сидит, уставившись в пустой блокнот, и пытается родить вдохновляющую речь, которую произнесет перед новыми служащими. Самолет безмятежно плывет над Ньюфаундлендом.

Прабабка Криса, Мехтильда Майер, покинула свою деревню на северо-западе Германии в конце лета, когда на кустах полопались плотные красные зимние ягоды и начала жухнуть Septemberkraut [39].

В поезде до Гамбурга девушка плакала, плакала, садясь на пароход, который переправит ее через Атлантику Она плакала во время качки, боли, рейса, умолкая только, чтобы ее стошнило за борт и утереться рукавом, и продолжала с того, на чем остановилась. Сначала другие пассажиры пытались ее успокоить. Когда же она не отвечала, а просто плакала еще горше, они стали обходить ее стороной. Ее рыдания продолжались, и пассажиры начали раздражаться. Они насмехались над ней или кричали, чтобы заткнулась, смотря по настроению.

Только семилетняя девочка Ката, мать которой была слишком занята заботами о ее братьях и сестрах, чтобы заметить отсутствие дочери, относилась к Мехтильде по-доброму. Плачущая женщина, сидевшая неподвижно, если не считать трясущихся плеч, казалась Кате громадной куклой. Ката расчесывала Мехтильде волосы и заплетала их в косы, рассказывала сказки, поглаживая по руке, и давала ненужные советы, дескать, ей следует найти мужа, повторяя слова, сказанные матерью о Мехтильде в разговоре с другими женщинами. А Мехтильда красиво плакала. Это больше всего нравилось в ней Кате.

Всего месяц назад Мехтильда смеялась над чувствительными женщинами, плакавшими, если не удался хлеб или возлюбленные запамятовали об их дне рождения. Это было до того, как она, забыв деньги для покупок, вернулась в маленький дом, где жила с родителями и старшим братом, и вошла в родительскую спальню – утреннее солнце ярко освещало переплетенные тела ее матери и жениха Мехтильды.

Этот образ, так потрясающе, неоспоримо освещенный, словно витражи со сценами из жизни Христа в деревенской церкви, которые Мехтильда любила разглядывать ребенком, пока священник что-то там бубнил, так и стоял у нее перед глазами. Серое, неспокойное море, грубые сосновые доски койки, большие голубые глаза Каты и ее серьезный, вбирающий Мехтильду взгляд лишь обрамляли другой образ – ужас. Когда корабль прибыл в Нью-Йорк и пассажиры, нетвердо ступая, сходили на берег, они были настолько поглощены подробностями своей новой жизни в новой стране – пересчитывая отпрысков, упражняясь в произношении английских слов, с надеждой вдыхая воздух, – что не заметили – Мехтильда перестала плакать.

В Германию она больше не вернулась, хотя и говорила по-немецки с Грегором Кригстейном, мужчиной, за которого два года спустя в итоге вышла замуж, выбрав за его собачью преданность и стойкость. Она сразу поняла, что Грегор добьется в Америке успеха. Он был толстой веткой, свесившейся над ней, когда ее понесло холодным течением, и за которую она ухватилась и крепко держалась. Это у нее позднее были романы, пока Грегор работал в поле и они уже перебрались в немецкую колонию в Индиане и построили маленькую ферму. Она лежала в амбаре в квадрате жаркого дневного света в объятиях соседа, выбирая из волос соломинки, и ей приходило в голову, что решение эмигрировать в тот момент, когда она выбежала из спальни родителей, было мелодраматичным. В конце концов это же просто вожделение. Долгое путешествие, годы тяжкого труда и одиночества, иностранный привкус на языке от английских слов: ее мать, раз застигнутая, вероятно, не стала бы больше спать с ее женихом, и Мехтильда сохранила бы свое место за столом во время воскресных обедов.

Ребенка Мехтильда родила только в сорок два года. Она считала себя бесплодной, пока сперма польского батрака, проходившего через их городок и ремонтировавшего сломанную фермерскую технику в обмен на горячую еду, не оказалась достаточно живой, чтобы вывести из летаргического сна ее яичники, и в феврале следующего года Мехтильда родила черноволосого крикуна, к безропотному подозрению мужа и своей огромной радости.