Хорхе Семпрун - Долгий путь

Видно сразу — она не знает, что этими двумя буквами — KZ — называли у нее на родине концентрационные лагеря, что так называли их ее соотечественники, которые провели в них по десяти, а то и по двенадцати лет. Очевидно, она слыхом об этом не слыхала.

— Im Konzentrationslager. Schon davon gehört? [35] В концлагере. Слыхала про такие? (нем.) — спрашиваю я.

Я спрашиваю, слыхала ли она про концлагеря, — она пристально глядит на меня. Потом берет сигарету, закуривает. — Что это на тебя нашло? — спрашивает она по-французски.

— Ничего.

— Для чего ты это спрашиваешь?

— Чтобы знать, — говорю я.

— Что знать?

— Все. Не знать — слишком легко, — говорю я.

Она курит и молчит.

— Или прикидываться, будто не знаешь.

Она молчит.

— Или забыть. Забыть — слишком легко.

Она курит.

— Ты, например, могла бы быть дочерью доктора Хааса, — говорю я.

Она качает головой. — Я не дочь доктора Хааса.

— Но ты могла бы быть его дочерью.

— А кто такой доктор Хаас? — спрашивает она.

— Надеюсь, что его уже нет.

— В таком случае кто он был?

— Молодчик из гестапо.

Раздавив недокуренную сигарету, она смотрит на меня.

— За что ты на меня взъелся? — говорит она.

— Я не взъелся, я просто спрашиваю.

— Думаешь, я позволю тебе хамить?

— Ничего я не думаю. Я спрашиваю.

Она берет другую сигарету, закуривает. — Ну, валяй, — говорит она. И смотрит мне прямо в глаза.

— Так твой отец не доктор Хаас?

— Нет, — отвечает она.

— Он не служил в гестапо?

— Нет, — говорит она.

Она не отводит глаз.

— Так, может, он был эсэсовцем? — спрашиваю я.

— Тоже нет.

Тогда я начинаю хохотать — хохочу до упаду.

— Еще бы, и нацистом он никогда не был, — говорю.

— Не знаю.

Но тут мое терпение лопнуло.

— Как же, — говорю. — Вы ничего не знаете. Никто теперь ничего не знает. И гестапо на свете не было, и эсэсовцев не было, и дивизии «Мертвая голова» тоже. Все это мне приснилось во сне.

Впрочем, в этот вечер я уже не могу разобрать, что мне приснилось: то, что было раньше, или то, что происходит теперь.

— «Не пробуждайте нынче ночью спящих», — говорю я.

— А это что? — спрашивает Зигрид.

— Стихи.

— Таких коротких стихов не бывает, — говорит она. Я улыбаюсь ей.

— Die deutsche Gründlichkeit, die deutsche Tatsächlichkeit [36] Немецкая дотошность, немецкая положительность (нем.). . Туда их растуда, ваши немецкие добродетели!

Она чуть заметно краснеет. — Ты пьян, — говорит она.

— Еще нет.

— Но при чем тут я?

— Ты?

— Отчего ты взъелся на меня? — допытывается она. Я отпиваю глоток из второго стакана, который мне подали. — Потому что ты — это забвение, потому что твой отец не был нацистом и вообще нацистов отродясь не бывало. И Ганса они не убивали. И не надо пробуждать нынче ночью спящих.

Она качает головой. — Ты опьянеешь, — говорит она.

— Я никогда не пьянею.

Допиваю второй стакан, заказываю третий.

Какие-то люди входят и выходят, какие-то девицы громко хохочут, музыка, звон стаканов — до чего ж сумбурен этот сон, куда я угодил после пробуждения. Что бы мне такое сделать?

— Почему ты грустный? — спрашивает Зигрид.

Я пожимаю плечами.

— Я не грустный, — говорю я. — Что значит грустить?

— Ну несчастный.

— А что такое счастье?

— Я говорю: несчастный. Не счастливый, а несчастный, — говорит она.

— Разве это не одно и то же?

— Конечно, нет.

— А по-моему, то же самое, только наизнанку.

— Ничего подобного, — говорит Зигрид.

— Ты меня удивляешь, Зигрид. Ты не дочь доктора Хааса, а разбираешься в таких вещах.

Но она не хочет менять тему разговора.

— Никакая это не изнанка, — говорит Зигрид. — Это две совершенно разные вещи, счастье и несчастье.

— А что такое счастье, Зигрид? — спрашиваю я, а сам думаю, смог ли бы я ответить на этот вопрос.

Затянувшись сигаретой, она размышляет.

— Это когда по-настоящему чувствуешь, что живешь.

Отхлебнув коньяку, я гляжу на нее.

— Когда с такой остротой чувствуешь, что живешь, ну хоть кричи, — говорит она.

— Пожалуй, — говорю я. — От боли.

Ее зеленые глаза смотрят на меня с неподдельным удивлением. Видно, она не может взять в толк, каким образом уверенность в том, что ты живешь, чувство полноты бытия может иметь какое-то, хотя бы самое косвенное, отношение к мукам бытия.

— Например, по воскресным дням, — говорю я.

Она ждет продолжения — его не будет.

— Warum am Sonntag? [37] Почему по воскресеньям? (нем.) — допытывается она.