Хорхе Семпрун - Долгий путь

Я разглядывал немецкий вокзал, где по-прежнему ничего не происходило, и думал, что вот уже неделя, как я в пути, не считая короткой остановки в Компьене. В Осере нас вывели из камер в четыре часа утра, но мы уже накануне знали, что нас завтра угонят. Меня предупредила Гюгетта, она шепнула мне новость в открытую дверь, возвращаясь к себе в камеру из тюремной кухни, где она работала. Гюгетта вертела Кротом, как ей хотелось, она разгуливала по всей тюрьме, перенося вести из одной камеры в другую. «Завтра на рассвете уходит эшелон в Германию, ты в списке», — шепнула она мне. Ага! Ну что ж, теперь узнаю на своей шкуре, каковы они, эти пресловутые лагеря. Парень из Отского леса приуныл. «Угоняют тебя, сволочи, — вздохнул он. — Жаль! Ехать так уж вместе». Но его не включили в эшелон, ему предстояло остаться с Рамайе, и это не слишком его прельщало. Нас вывели из камер в четыре часа утра — Рауля, Оливье, трех ребят из группы Ортье и меня. Как видно, заключенные других лагерей уже были оповещены, потому что во всей тюрьме тотчас поднялся невообразимый галдеж — нас окликали по именам, кричали «до свиданья». До Ларош-Мижен нас везли в вагоне узкоколейки, скованных по двое. В Лароше мы ждали на платформе дижонского поезда. Нас охраняли шестеро солдат полевой жандармерии с автоматами — по одному конвоиру на брата — да еще два унтера политической полиции. Мы стояли на перроне кучкой, мимо нас молча проходили пассажиры. Было холодно, левая рука у меня совсем затекла, немцы так сильно завинтили наручники, что пальцы онемели.

— Вроде какая-то возня началась, — говорит парень из Семюра.

Он прошел через дижонскую пересылку за несколько недель до меня. В Дижон немцы сгоняют арестованных со всей округи для отправки в Компьень.

Я гляжу — в самом деле началась какая-то возня.

— Ну что? — спрашивают позади нас.

Парень из Семюра пытается рассмотреть, что происходит. — Вроде бы открывают двери в хвосте поезда, — говорит он.

Я тоже силюсь что-нибудь увидеть.

— Выходит, приехали? — спрашивает другой голос.

Я гляжу — точно, они выгоняют на перрон заключенных последнего вагона.

— Видно тебе что-нибудь? — спрашиваю я.

— Похоже, их загоняют обратно в вагон, — говорит парень из Семюра.

Несколько мгновений мы наблюдаем за суетой на платформе.

— Не то еду раздают, не то питье.

— Ну как там, ребята, приехали, что ли? — спрашивают голоса позади нас. — Непохоже, — говорит парень из Семюра, — вроде бы еду раздают, а может, питье.

— И что же, обратно в вагон загоняют? — спрашивают нас. — Точно, — говорю я. — О господи, хоть бы дали глоток воды! — произносит чей-то голос.

Немцы начали с хвоста поезда, они понемногу приближаются к нам.

— Отсюда еще далеко, не видно, что дают, — говорит парень из Семюра.

— Господи, хорошо бы воду! — повторяет прежний голос. Должно быть, тот самый парень, который всю дорогу жрал колбасу и теперь умирает от жажды.

— Отсюда слишком далеко, не видно, — говорит парень из Семюра.

Но вот шум раздается совсем рядом с нами, и немецкие конвоиры выстраиваются вдоль нашего вагона. Должно быть, они начали операцию сразу с двух концов состава. За солдатами тащится группа раздатчиков с большими баками и тележкой, уставленной белыми мисками, похожими на фаянсовые. Слышится лязганье замков и засовов, двери вагона резко раздвигаются. Все притихли — ждут. Но вот появился приземистый эсэсовец, что-то пролаял, пленники, стоящие ближе к выходу, один за другим соскакивают на платформу.

— Нет, это не вода, — говорит парень из Семюра. — Ее в таких мисках не дают.

Поток увлекает нас к выходу.

— Давай поживее обратно в вагон, — шепчет мне парень из Семюра, — не то не видать нам наших мест у окна.

Спрыгнув на платформу, мы мчимся к одному из баков, вокруг которых беспорядочно толкутся наши спутники. Эсэсовец, командующий процедурой, злобно хмурится. Должно быть, ему не по нутру крики и беспорядок. Не знают дисциплины эти французы, должно быть, думает он. Осыпая нас бранью, он на всякий случай каждого, кто подвернется под руку, колотит по спине резиновой дубинкой. Мы торопливо хватаем белые миски — они в самом деле фаянсовые — и протягиваем раздатчику. Это не вода, не питье — какое-то вязкое варево. Парень из Семюра подносит миску ко рту.

— Сволочи! — говорит он. — Солонее морской воды!

Я тоже пробую — он прав. Эта мучнистая баланда просолена насквозь.

— Знаешь что, — говорит парень из Семюра, — пожалуй, лучше не есть этого дерьма.