Хорхе Семпрун - Долгий путь

Я поравнялся с ней. Она обернулась ко мне, пристально вглядываясь в мое лицо. На вид ей было около тридцати лет. Мучительный путь, который она проделала не только ногами, но и всем своим существом, оставил резкий отпечаток на ее лице. Но глаза ее смотрели гордо и строго.

— Простите, — сказала она, — вокзал Монпарнас? Вы не знаете, как мне найти вокзал Монпарнас?

У нее славянский выговор, то, что принято называть славянским выговором, и чуть напевная интонация.

Должен признаться, я ждал чего угодно, только не этого. Я видел, скольких людей она пропустила, не решаясь — в последний миг — спросить их о том, что ей необходимо было узнать. Я ждал совершенно иного вопроса, несравненно более важного. Но я взглянул ей в лицо, и в ее глазах, гордо и строго смотревших на меня, я прочитал, что сейчас это для нее самый важный на свете вопрос. Отыскать вокзал Монпарнас для нее сейчас вопрос жизни и смерти.

— Конечно, — ответил я, — это нетрудно.

И, остановившись с ней рядом, начал объяснять.

Она стояла, не шелохнувшись, на тротуаре улицы Вожирар. Печальная улыбка скользнула по ее лицу, когда я сказал, что отыскать вокзал Монпарнас совсем нетрудно. Я тогда еще не знал, почему она так улыбнулась, я не мог этого понять. Я объяснил ей дорогу, и она внимательно слушала меня. Я еще не знал, что она еврейка, чуть позже она сама рассказала мне об этом, когда мы подходили к улице Ренн. И тогда я понял, отчего по ее лицу скользнула та мимолетная грустная улыбка.

Где-то у вокзала Монпарнас должен быть дом ее друзей, там она сможет наконец немного передохнуть после долгого мучительного пути. Кончилось тем, что я проводил ее до самого дома, где жили ее друзья, у вокзала Монпарнас.

— Спасибо, — сказала она, уже стоя в парадном.

— Вы точно знаете, что это здесь?

Она торопливо взглянула на номер дома, прибитый над входом. — Да, — ответила она, — спасибо за все, что вы для меня сделали.

Я улыбнулся ей. Да, думаю, что тогда-то я и улыбнулся ей. — Стоит ли говорить о таком пустяке…

— Это пустяк?.. — Ее брови изумленно взметнулись.

— Я хотел сказать: найти-то было совсем легко.

— Нет, — возразила она.

Она снова оглядела улицу и прохожих. И я тоже оглядел улицу и прохожих.

— Вы и без меня прекрасно добрались бы сюда.

Она покачала головой.

— Вряд ли, — сказала она, — сердце у меня совсем омертвело, навряд ли я добралась бы одна.

У меня еще осталась одна сигарета, но лучше я закурю потом. — У вас омертвело сердце? — переспросил я.

— Ну да, — сказала она, — сердце и вообще все. Я вся стала как мертвая.

— Вот вы и добрались до места, — сказал я.

Оглядев улицу и прохожих, мы улыбнулись.

— Все равно это как день и ночь, — тихо сказала она.

— Что как день и ночь? — переспросил я.

— Когда приходится добираться самой или когда тебе кто-то помогает, — сказала она, и взгляд ее устремился куда-то вдаль, поверх моей головы, в прошлое.

Мне хотелось спросить ее, почему из всех прохожих она выбрала именно меня, но я тут же передумал: не стану я ни о чем спрашивать, в конце концов это ее личное дело.

И снова она охватила взглядом меня, улицу, прохожих.

— Мне показалось, вы очень хотели, чтобы я заговорила с вами… — сказала она.

Мы помолчали. Нам больше нечего было сказать друг другу, не то это могло бы завести нас слишком далеко. Она протянула мне руку.

— Спасибо, — сказала она.

— Это я должен вас благодарить, — ответил я.

Секунду она пытливо разглядывала меня, затем, повернувшись, скрылась в парадном.

— Старик, послушай, старик, — говорит парень из Семюра, — никак ты спишь?

В самом деле, я, кажется, вздремнул, и мне словно приснилось что-то. А может быть, сны просто вьются вокруг и мне чудится, будто этот вагон тоже возник из какого-то сна.

— Нет, я не сплю. — Как ты думаешь, скоро кончится эта ночь? — спрашивает парень из Семюра.

— Не знаю. Ничего не знаю.

— Сил моих больше нет, — говорит он.

Я и так догадался об этом по его голосу.

— Попытайся задремать, — говорю я.

— Да нет, от этого только хуже делается, — говорит парень из Семюра.

— Почему?

— Мне снится, будто я падаю. Все время я только падаю и проваливаюсь куда-то.

— И со мной то же самое, — говорю я.

Это верно: обязательно приснится, будто ты куда-то проваливаешься. То ты падаешь в колодец, то, сорвавшись со скалы, летишь в воду. Но в ту ночь я охотно падал в воду, погружался в шуршащий шелк воды, и вот уже вода заполняла рот, лилась в легкие. Вода без края, вода без конца, великая милосердная вода. Потом я вдруг просыпался оттого, что тело мое начинало оседать и сползать на пол, и становилось еще хуже. Вагон и эта ночь в вагоне были страшнее любого кошмара.