Хорхе Семпрун - Долгий путь

Наполнив рюмки, мы пьем французский коньяк.

— За твое здоровье, Арно! — говорю я. — Видно, не зря ты был дадаистом.

Арно пристально глядит на меня, все так же важно потягивая коньяк. Девушка с синими глазами тоже не поняла моих слов, и я доволен. В конце концов это всего лишь девушка из 16-го округа Парижа. И я очень рад, что она ничего не поняла. Глаза у нее синие, как древняя мечта, но они ничего не видят дальше авеню де Нейи на севере, площади Трокадеро на юге, авеню Клебер на востоке и Ля Мюэтт на западе Парижа.

Я просто в восторге от собственной проницательности. Наверно, все-таки виновато мозельское вино.

— А вы? — спрашиваю я.

— Что я?

— Чем вы заняты в жизни? — поясняю я.

Она вперяет взгляд в рюмку с коньяком.

— Я живу на улице Шеффер, — тихо произносит она.

Я смеюсь, на этот раз смеюсь один. — Так я и знал.

Синие глаза недоумевают, чем вызван мой насмешливый тон. Кажется, я становлюсь заносчивым, но мозельское вино на этот раз ни при чем. Просто мне нравится эта девушка. Мы молча пьем коньяк, а ребята дружно вспоминают, как жестоко мы голодали в лагере. Неужто мы и впрямь голодали? Достаточно было одного сегодняшнего ужина, чтобы вытравить из памяти два года нестерпимого голода. Сейчас я просто не в силах представить себе то неотвязное чувство голода. Стоило один раз плотно поужинать, и голод сразу превратился в чистую абстракцию. Голод теперь не больше чем абстрактное понятие. А между тем тысячи людей вокруг меня умерли из-за этой абстракции. Я доволен своим телом, по-моему, это великолепная машина. Достаточно было одного-единственного ужина, чтобы заглушить то ненужное, отныне чисто абстрактное чувство голода, которое чуть не свело нас в могилу.

— Я не стану вас навещать на вашей улице Шеффер, — обращаюсь я к девушке.

— Вам не нравится эта улица? — спрашивает она.

— Не в том дело, — говорю я. — Признаться, я совсем не знаю эту улицу. Просто это слишком далеко.

— А где бы вы хотели встретиться? — спрашивает она.

— На бульваре Монпарнас. Там было такое кафе, кажется, «Патрик»… — Я, наверно, кого-то вам напоминаю? — тихо спрашивает она.

— Может быть, что и так, — говорю я, — уж очень у вас синие глаза.

Я ничуть не удивился, что она догадалась об этом — о своем сходстве с кем-то из прошлого. В тот вечер в Эйзенахе, в маленькой гостинице с ее чуть старомодным обаянием я вообще ничему не удивлялся.

— Приезжайте ко мне в Семюр, — говорит она. — Там высокие деревья, узкая аллея посреди сада и, может быть, там даже будут сухие листья. Конечно, если вам повезет.

— Не думаю, что я приеду к вам. Нет, не думаю.

— Черт побери, видно, эта ночь никогда не кончится, — говорил парень из Семюра.

Я отпиваю большой глоток французского коньяка. Да, то была четвертая ночь нашего пути в немецкий лагерь близ Веймара. Вдруг до слуха моего долетает музыка, это хорошо знакомая мелодия, и я совсем перестаю понимать, где же я нахожусь. Ну при чем тут «Под сенью старой яблони»? — В молодости я любил танцевать, — говорю я девушке с синими глазами.

Наши взгляды встречаются, и мы одновременно разражаемся смехом. — Извините меня, — говорю.

— Уже второй раз вы сбиваетесь на тон бывшего борца, — смеется она.

Французские офицеры где-то разыскали пластинки и патефон. Вот они закружили в танце девиц — немок, француженок, полек. Англичане все так же неподвижно сидят на своих местах, им нет никакого дела до всего, что происходит вокруг. Американцы — те веселятся напропалую, громко распевая песни. Я гляжу на немецких метрдотелей. Похоже, они уже отлично приспособились к своему новому положению.

— Потанцуем, — говорит девушка с синими глазами.

У нее легкое, гибкое тело, над нашими головами кружатся люстры гостиной. Обнявшись, мы дожидаемся, когда поставят новую пластинку. И вот мы танцуем под медленные плавные звуки, и уже невозможно забыть, что она со мной — девушка с синими глазами.

— Ну что, Мартина, пошли? — вдруг окликает ее кто-то в самом разгаре танца.

Передо мной французский офицер в полном боевом снаряжении, в берете, какие носят парашютисты. Он держится хозяином, и девушка с улицы Шеффер прерывает танец. Должно быть, мне остается вернуться к ребятам и вместе с ними допить французский коньяк.

— Будь здоров, старик, — говорит офицер, подхватывая под руку Мартину. — Прощайте, молодой человек, — с достоинством отвечаю я.

Левая бровь его чуть вздрагивает, но он ничем не выдает неудовольствия. — Ты был в лагере? — спрашивает он.