Софи Оксанен - Очищение

Кто-то видел ее в красном уголке и сообщил Ингель. Ингель рассказала Хансу, и тот целую неделю не разговаривал с ней. Но что Ханс знал о ее жизни, о том, каково было лежать на каменном полу в муниципалитете, когда моча людей в шинелях текла по ее спине. И как бы она ни дорожила мнением Ханса, ей нужен был такой как Мартин, и тот начал поглядывать на усердную девушку в красном уголке. Однажды Алиде после того, как Мартин произнес речь, подошла к нему, подождала, пока толпа рассеется и сказала:

— Научите меня.

Накануне Алиде прополоскала волосы уксусом, и они блестели в полумраке, она попыталась придать своему взгляду выражение как у только что родившегося теленка, беспомощное и растерянное, такое, что у Мартина сразу же возникло желание учить ее, он осознал, что она — благодатная почва, которая впитает его речи. Мартин Тру слегка припал к влажным ресницам, обхватил тяжелой дланью большого вожака ее талию, лег сверху…

Когда Алиде вышла из конторы загса, шаг ее сделался намного легче, чем когда она туда направлялась, и спина прямее, так как рука ее лежала в руке Мартина, Мартин стал ее мужем, официальным мужем, и она была официальной женой Мартина, Алиде Тру. До чего замечательное имя! Выйдя замуж за Мартина, она не просто получила некую гарантию безопасности — случилось и еще одно важное событие. Она после замужества стала совершенно обыкновенной женщиной. Такие женщины выходят замуж и рожают детей. Теперь она стала одной из них. Если бы она оставалась незамужней, все думали бы, что у нее имеется какой-то дефект. Так люди думали бы несмотря на то, что теперь свободных мужчин осталось мало. Красные подозревали бы, что ее любимый прячется в лесу. Прочие строили бы догадки, почему она никому не пригодилась. Имелась ли причина, которая делала ее женщиной менее полноценной, из тех, что не подходят мужчине или не в состоянии быть с мужчиной. Было ли что-то, что могло оставить ее невостребованной. Кто-то, возможно, назвал бы даже причину. Но никто не посмел бы утверждать, что это произошло во время допроса, раз она замужем за таким, как Мартин. Никто не поверил бы, что женщина в состоянии после такого выйти замуж за коммуниста. Никто не осмелится сказать про нее, что такая на что угодно согласится. Или высказать желание ее попробовать. Никто бы не осмелился, так как она была женой Мартина Тру и порядочной женщиной. И это было важно. Никто никогда и ничего не должен об этом знать.

На улице она узнавала женщин, от которых как будто исходило, что с ними поступили так же, как с ней. По каждой дрожащей руке она узнавала, что и та. По каждому вздрагиванию от крика русского солдата или от грохота сапог. И эта? Каждая, которая не могла не перейти на другую сторону улицы, если навстречу шел милиционер или солдат. Каждая, у которой под поясом платья обозначалось, что на ней надето больше, чем одна пара рейтуз. Каждая, которая не осмеливалась посмотреть в глаза. Не скажут ли они ей, что каждый раз, когда ты ложишься с мужем в постель, вспомнишь меня. Если она оказывалась в одном месте с такой женщиной, она пыталась держаться как можно дальше. Чтобы не заметили одинаковость их поведения. Чтобы они не повторяли жесты друг друга. Она помнила, что нервозность двух женщин более бросается в глаза. Алиде избегала деревенских вечеринок, потому что в любой момент сюда мог заскочить кто-то из тех мужчин, которых она будет помнить вечно. И, может, кого-то из них также опознает и другая женщина. Они не смогут не взглянуть в одну и ту же сторону, туда, откуда он появится. Они не смогут не вздрогнуть в один и тот же миг, если услышат знакомый голос. Не смогут поднять бокал, одновременно не расплескав его. Они выдадут себя. И кто-то поймет. Кто-то из тех мужчин вспомнит, что Алиде была одной из тех женщин, которые побывали в подвалах муниципалитета. Что она из них. И все эти попытки заглушить память, которые ей удались благодаря замужеству, окажутся тщетными. И они могут подумать, что Мартин не знает об этом и расскажут ему.

Мартин, разумеется, сочтет это все клеветой и рассердится. И что же потом произойдет? Нет, этого не должно случиться. Никто не должен об этом узнать, никогда. Если подворачивался случай, она всегда находила, что сказать о тех женщинах, ругала и клеветала, чтобы еще больше отдалиться от них.

«Вы в этом уверены, товарищ Алиде?»

Они переехали жить в дом Розипуу. Хозяева не осмеливались в открытую насмехаться над Мартином, его боялись, но Алиде все время приходилось остерегаться подножек и падающих предметов. Дети подсыпали в ее сахарницу соль, роняли с веревки сохнущую одежду, подкладывали червяков в банки с мукой, мазали своими соплями ручки этой банки, а затем крутились возле материнской прялки, наблюдая, как Алиде пьет соленый чай или берет банку с невозмутимым лицом, хотя чувствует засохшие сопли и видит, что в муке кишат черви. Алиде не хотела доставлять им радость и показывать, что реагирует на их проделки, на их презрение, на что-либо. Она гордилась тем, что является женой Мартина, пыталась подражать независимой походке Мартина, входя в дверь так, чтобы другие уступили ей дорогу. И все-таки Алиде всегда как-то напрягалась, ожидая, что Розипуу захлопнут дверь перед самым ее носом, и ей придется открывать ее снова. Ночевавшие в доме красноармейцы научили Розипуу русским приветствиям «доброе утро» и «здравствуйте». И те приветствовали Алиде только что выученными словами.