Лена Элтанг - Картахена

– Кто же его убил? – Я только теперь смогла поднять на него глаза.

– Да ты еще не проснулась, – сказала Пулия и встала, чтобы поставить на стол весь кофейник целиком. – Это же несчастный случай, ясно, будто на небе писано. Капитан вечно норовил удрать на море в непогоду, да еще в такое место поганое, в каменоломню. Видать, у богов терпение лопнуло!

Я смотрела, как шевелятся ее губы, но почти ничего не понимала.

Как, должно быть, больно царапают красные проволочные усы повара, думала я, от них же следы должны оставаться по всему телу. Какие страшные ссадины были на теле капитана, лежавшего на клумбе ничком. Ли Сопра не капитан. Капитан не капитан. Кто бы он ни был, он теперь там, наверху .

Коньячная отрава еще плескалась у меня в животе, и мысли путались, так что в полдень я пошла в хамам и залезла под душ. Головная боль утихла, зато появился озноб, впору снова в постель ложиться. Пришлось отпроситься у тосканца, положить за щеку таблетку и пойти пешком в деревню: ветер дул крепкий, северный, он должен был выдуть похмелье у меня из головы. Ночью шел дождь, и гранит, которым отделана парадная лестница, казался голубоватым. Если перегнуться через перила верхней площадки и посмотреть вниз, то виден изогнутый подковой мол, а чуть левее – звонница Святой Екатерины с висящим в ней колоколом. Мама говорит, что на нем выгравирована надпись: «Живых зову. Мертвых оплакиваю. Зарницу укрощаю».

Ладно, думала я, спустившись в гавань и купив себе вина в бумажном стакане, моя месть совершилась, пусть чужими руками – или по воле Провидения – почему же мне так тошно? Потому что в отеле есть еще один убийца, вот почему. Капитан не падал со скалы и уж тем более не бросался с нее вниз. Его столкнули – так же, как это хотела сделать я. Только у меня не хватило куража. А у кого-то хватило.

Похоже, Ли Сопра умел наживать себе врагов.

В тот день, по дороге на обрыв, я встретила только одного человека, Садовника, но он не может быть убийцей. К тому же он шел от каменоломни к отелю, а не наоборот. Что он там делал, я не знаю и знать не хочу. Он ведь не пришел ко мне спросить, что делала там я. Садовник шел по другой тропе, вдоль ручья, издали я не разглядела его лица, только светлый плащ, но его походку не спутаешь ни с какой другой.

Я села на гранитный парапет, отделяющий гавань от муниципального пляжа. Вино в стакане быстро стало теплым, и пришлось выпить его залпом. Потом я подумала, что поступаю в точности, как мой брат, когда у него голова раскалывалась с похмелья. Un diavolo caccia Valtro, говорил он за завтраком, наливая в чашку вино вместо кофе.

Лодок в гавани не было, все вышли в море, только ржавый катер Пеникеллы торчал возле самого волнореза. Сколько я себя помню, старик жил на катере, чуть ли не с войны стоявшем на стапелях, у самой воды. Катер был когда-то белым, но покрылся таким слоем ржавчины и грязи, что казалось, прирос к стапелям, но старику все было нипочем, он твердил, что скоро выйдет в море, заваривал кофе на примусе и ходил за даровой рыбой к знакомым торговцам. Брат помогал ему возиться со старым железом, они сидели на корме и катали в пальцах крепкие, топорщащиеся слова: перебрать дизель, отрегулировать гребные винты, законопатить щели.

Волнорез был усеян быстрыми серыми чайками, волны разбивались о его края и осыпались просвеченными солнцем брызгами, будто светлыми перьями. Причал построили еще до войны, когда Траяно был известным курортом, потом здесь все затихло, пароходная компания решила упразднить линию и пристань заросла водорослями. Теперь сюда приходили только за мидиями, разве что мальчишки иногда заявлялись и прыгали с обнажившейся железной балки, будто с трамплина.

До меня доносились грохот якорных цепей, падающих в воду, шум заглушаемых моторов и отрывистые команды: рыбаки возвращались в порт. Значит, скоро застучат ящики, застрекочут скутеры скупщиков, пойдет обычная работа – с палубы на берег шлеп да шлеп, вода поднимается вверх, принуждаемая помпой, бежит по жестяным желобам, обмывая лангустинов и креветок, а потом возвращается обратно в море.

Ты говоришь, что девочка действует в старом добром духе, и я думаю, что ты прав. Она расследует убийства затем, чтобы обелить имя брата, поэтому и лезет в дело Аверичи. Раньше это раздражало меня и заставляло гнать ее прочь, а теперь я начал понимать. Смешно говорить расследует, так как все, что она приносит, лишь рассуждения, не скрепленные доказательствами, однако кое-что из ее бормотания пригодилось мне на деле, это следует признать.