Лена Элтанг - Картахена

За второй чашкой я не пошла: мне хотелось сидеть неподвижно, подставив лицо солнцу, и слушать, как в хамаме шлепает тряпкой ночная уборщица. Я знала, что капитан виновен, но доказать это было гораздо труднее. Все мои улики были косвенными, чтобы это понимать, не нужно даже учиться на факультете истории и права. Единственная улика, которая была похожа на улику, являлась подделкой, и мы с комиссаром оба это знали.

Оставалось только убить Ли Сопру самой, но я не знала, как это сделать. Отравить? Проще сказать, чем сделать. Капитан не принимал таблеток, не обедал в столовой, не ходил на витаминные уколы. Он просто жил в отеле, как живут на курорте, молодильная грязь ему не требовалась, и старость его не пугала. Я бы сама жила здесь всю жизнь, не будь «Бриатико» чем-то вроде заколдованного леса с чудовищами.

Я открыла левую створку окна и вдохнула соленый воздух. Лиловые тучи плыли быстро, будто лодки, а белые лодки стояли неподвижно. Где-то там, среди них, качается узконосая «Витантонио падре», на которой Бри ходил несколько месяцев, пока не поссорился с владельцем. В шесть часов я бросала все дела и бежала в порт, чтобы посмотреть, как лодка подходит к причалу, рыбаки в желтых клеенчатых комбинезонах ловко двигались по палубе – танцы с ящиками, как говорил мой брат.

Вот они кидают канаты на берег, где их поднимает старый владелец, который уже не ходит в море, зато орет так хрипло и так громко, что слышно, наверное, в Греции. Витантонио закидывает петлю на чугунную тумбу, кто-то из команды прыгает на берег, и с лодки сразу начинают передавать деревянные ящики с рыбой и морскими гадами – первым делом рыба, потому что скупщики уже ждут с тележками.

Один скупщик всегда приезжал на трехколесном синем грузовичке, а в кузове у него жили две кошки. Возле лодки скромно стояли любители дармовой рыбки – эти всегда в порту по вечерам, помню, как меня возмущало, что они даже подносить не помогают, просто стоят там с задумчивыми лицами, и все им чего-нибудь да кидают. Бри говорил, что среди них вроде есть рыбаки, лишившиеся работы, или люди из их семей, но кто там разберет. Потом брат снимал свой комбинезон, брал из ящика несколько рыбин на обед, мыл руки под холодной струей из портовой колонки, и мы отправлялись домой, сначала вдоль кирпичной портовой стены, потом через площадь с пересохшим фонтаном и потом еще семь километров по шоссе.

Помню, как, разглядывая лица на пристани, я прижималась к брату крепче и думала: неужели и у меня будет такое лицо? Гребенка в желтых крашеных волосах, как у рыбной торговки, войлочные боты, как у старухи, что дремлет в дверях своей квартирки, выходящих прямо на проезжую часть. Отодвинешь тюлевую занавеску – и сразу увидишь мадонну в стенной нише, телевизор и кровать, а больше там нет ничего. У меня будет длинное лицо, как у хозяина портовой траттории, с отвисшей нижней губой, перламутровой, похожей на еще живую креветку. Или круглое, сморщенное лицо, как у зеленщика, с сонными глазами, оживляющимися, только когда он берется гонять мух по своей лавке. Как вообще можно жить с такими лицами? Каково мне будет жить с таким лицом? Столько лиц, столько лиц, а хороши только дети.

Что сделать, чтобы лицо не стало старым и поганым? Умереть в девятнадцать лет? Спросила об этом Бри, но он только фыркнул: в девятнадцать рано, такие необычные кактусы, как ты, расцветают годам к тридцати, а до этого одни колючки и зелень. Помню, как я расстроилась, мне хотелось расцвести как можно быстрее, стать похожей на его Джованинну – легкой, белокурой, полной секретов.

В открытое окно ворвался внезапный ветер, створка хлопнула, похоже, снова будет шторм, вот и чайки весь день сидели стаей. Завтра с утра в расписании только гимнастика на террасе, подумала я, значит, если будет шторм, можно отоспаться до полудня. Проходя мимо хамама, я взглянула на часы – семь утра – и зашла в банную раздевалку за свежим халатом. Между стенкой душа и бельевым шкафом обнаружилась початая бутылка коньяка. Судя по этикетке, довольно дорогого: Richard в золотых виньетках. Я и не знала, что коньяк может пахнуть красным перцем и ванилью. Чем, скажите на милость, здесь занимались вчерашние пациенты? Недолго думая, я сунула бутылку под сложенный вчетверо халат и отнесла к себе, чтобы выпить после дежурства. По крайней мере, буду спать как убитая.

После вечера в прачечной я понял, что такое смертельное отвращение.

Хотя нет, я понял это раньше, когда отец взял меня, шестилетнего, в лес под Молетай, пообещав, что мы посмотрим на зайцев, растущих на деревьях. Лес был засыпан мартовским рыхлым снегом, я проваливался в него по колено, оставляя глубокие черные дыры, снег набивался в валенки, но странным образом не таял, эта мысль занимала меня некоторое время, пока я не увидел первого зайца. Заяц висел на березе головой вверх, словно таинственный светлый плод, береза была черной и корявой, но тоже таинственной. Я стоял там, задрав голову, и улыбался как идиот. Потом отец повел меня дальше, и мы нашли еще двух зайцев, они росли только на березах, и я попытался найти этому объяснение, но не смог. Отец снимал варежки, доставал перочинный нож и срезал их с березы, укладывая в сумку, потом мы вернулись на станцию, и всю дорогу домой я думал о том, как мы отогреем замерзших зайцев возле кухонной батареи.